Микула кивнул и принялся драить металл. Скрежет стоял такой, что зубы ныли, но вскоре окалина сошла, и сталь засияла.

— Дальше? — спросил он, сдувая пыль.

— Теперь — отпуск. Самое сложное.

Я указал на горн:

— Положи дугу на угли. Только не в самое пекло, а с краю. Греть нужно медленно и равномерно.

— Гришка! — гаркнул Микула подмастерью. — Масло давай! Живо!

Мальчишка притащил корытце с маслом.

— Смотрим в оба, — сказал я, глядя Микуле в глаза. — Сталь начнёт менять цвет. Сначала пойдет солома. Потом коричневый. Потом пурпур. А за ним — синий. Васильковый.

Я сглотнул вязкую слюну:

— Как только увидишь чистый синий цвет — сразу, слышишь, сразу в масло! Если прозеваем и он уйдет в серый — сталь станет мягкой. Испортим всё.

Микула кивнул, сосредоточенный как никогда:

— Синий. В масло. Понял.

Он положил дугу на край углей. Мы склонились над ней, боясь моргнуть. Сначала ничего не происходило. Я даже забеспокоился, что жара мало, но вдруг по блестящей поверхности поползли цвета побежалости.

Сначала лёгкая желтизна — солома. Она потемнела, наливаясь бурым золотом.

— Вижу, — прохрипел Микула. — Идёт.

— Жди, — шепнул я. — Рано.

Коричневый сменился красивым фиолетовым отливом. Он бежал по стали волной. Сердце колотилось где-то в горле. Фиолетовый начал светлеть, превращаясь в глубокую синеву.

— Сейчас! — крикнул я. — Хватай!

Микула дёрнулся, щелкнул клещами, потянулся к дуге…

И замешкался. Всего на пару мгновений. То ли клещи соскользнули, то ли рука дрогнула с непривычки.

Я с ужасом увидел, как яркая синева на глазах тускнеет, выцветает, превращаясь в мутный, серо-голубой налет.

— Тяни! — заорал я.

— Ах тыж, паскуда! — выругался Микула.

Он наконец ухватил дугу и рывком швырнул её в корыто. Масло зашипело, белый дым ударил в нос, заволакивая кузницу гарью.

Микула держал деталь в масле, тяжело дыша. Руки его подрагивали. Через минуту он вытащил черную, дымящуюся дугу и бросил на верстак.

Мы смотрели на неё молча. Волк, стоявший в тени у стены, шагнул ближе, принюхиваясь к запаху нашей неудачи. Я взял тряпку, стер масло.

— Кажется, обгадились мы с тобой, мастер, — буркнул я глухо.

Микула с досадой махнул рукой, швырнув клещи в угол:

— Прозевал… Соскочило, чтоб его…

Я провел пальцем по теплому металлу. Перегрели. Значит, «отпуск» зашел слишком далеко. Сталь могла стать слишком мягкой. Она может просто согнуться и остаться кривой, как проволока.

— Ладно, — сказал я с силой потер лицо от досады. — Давай попробуем, что получилось. Может, сердцевина еще держит.

Мы уперли дугу одним концом в верстак, взялись за другой и нажали. Сталь подалась мягко, согнулась дугой… и осталась в таком положении. Даже не попыталась спружинить обратно. Стала просто кривой железкой.

— Дерьмо… — выдохнул я и выругался.

Передержали. «Отпуск» зашел слишком далеко и убил закалку.

Микула смотрел на свою работу с виноватой растерянностью, вытирая сажу со лба. И тут от стены раздался сухой смех. Волк скалился в полумраке:

— Один день сгорел, Кормчий. У тебя остался один.

Он кивнул на изогнутую железку:

— Этим только жаб в болоте пугать. Муху не убьет.

— Ты еще под руку будешь мне зубы скалить⁈ — рыкнул на него Микула. — Еще раз в моей кузне рот откроешь без разрешения, я тебя молотом поучу. Понял?

— Ты берега потерял, коваль? — ощерился Волк.

— Много слов, — холодно бросил ему я. — Стоишь, смотришь? Вот и стой. А мастеру под руку только базарные торговки кудахчут да вороны каркают. Ты же вроде Волк, а не ворона. Вот и не каркай.

Волк фыркнул и утух.

Я снова посмотрел на испорченную дугу, чувствуя, как внутри закипает злость.

— Ты сказал «синий», — пробормотал Микула мрачно. — Я ждал синий… Но он ушел в серый мигом. Не поймал я.

Я отбросил брак в угол, к металлолому.

— Не твоя вина, — сказал я примирительно. — Я не предупредил, как быстро меняется цвет.

Я глубоко вдохнул спертый воздух кузницы и повернулся к мастеру:

— Микула. Нечего нытьё разводить. Мужики мы или где? Бери второй слиток.

Микула молчал несколько секунд, глядя на меня. Потом сплюнул под ноги и кивнул:

— Ладно. Бешеному псу семь верст не крюк. Раздувай, Гришка! Волк, помоги пацану! Не стой как оглобля!

Работа закипела снова. Я посильно помогал мастеру, не сводя глаз с огня, пока Микула превращал мой последний кусок богатства в полосу. Волк тоже остался. Он стоял в углу, но иногда помогал мальчишке и мне с мехами.

Удары молота звенели в ночной тишине, разлетаясь далеко над Гнездом. Искры оранжевыми брызгами взлетали под потолок. Микула устал, его движения стали тяжелыми, но бил он точно. Мастерство не пропьешь и не выспишь.

Я сидел и думал, глядя на раскаленный металл.

Мы прозевали синий. Он слишком быстро перешел в серый. Значит, ждать чистого василька опасно — можно снова получить «пластилин». Нужно ловить на пурпуре, когда он только начинает синеть.

Да, это риск. Сталь будет жестче, может лопнуть, но лучше пусть она будет злой и опасной, чем ватной. Если лопнет — значит, не судьба.

Я решил: буду тащить на темно-фиолетовом.

К первым сумеркам Микула бросил молот. Пот катился с него градом, рубаха хоть выжимай. На наковальне лежала темная, остывшая после ковки полоса.

— Готово, — прохрипел он, опираясь на верстак. — Теперь гнуть и калить. Но давай завтра утром, Кормчий… Я молота уже не чувствую.

— Не завтра, — сказал я, поднимаясь. Усталости не было, только адреналин. — Сейчас. Если что-то пойдет не так, у нас завтра еще один день будет.

Микула посмотрел на меня мутным взглядом:

— Ты смерти моей хочешь?

— Я своей не хочу, — ответил я, подходя к горну. — И твоей репутации тоже. Времени нет. Калим сейчас. Пока темно — цвета лучше видно.

Микула согнул, а потом закалил пластину. Остался самый важный этап — отпуск.

Я взял клещи сам:

— Я буду держать. Ты только командуй.

Клещи были тяжелыми, рукояти — теплыми от ладоней кузнеца.

— Хорошо, — кивнул кузнец.

Я положил дугу на край горна, где угли подернулись пеплом и давали ровный, мягкий жар. Наклонился над металлом, чувствуя, как пот щиплет глаза. Волк в углу подался вперед. В кузнице стало так тихо, что я слышал, как трещит уголь и как стучит кровь у меня в висках.

Сейчас или никогда.

Зеркальная поверхность, вылизанная песком, меняла цвет. Сначала появился легкий налет, словно дыхание на стекле.

— Солома, — шепнул я одними губами.

Золотистый оттенок темнел, наливался цветом. Микула стоял плечом к плечу со мной, не дыша.

— Буреет, — просипел он. — Коричневый пошел.

Я впился взглядом в металл. Сердце колотилось в ребра, как молот о наковальню. Коричневый темнел. Становился насыщенным, бронзовым, а по краям уже змеились красноватые отблески.

— Идёт, — выдохнул я, перехватывая клещи поудобнее. Бронза уступала место царственному пурпуру. Фиолетовый цвет бежал по полосе, смешиваясь с рождающейся синевой.

Это была та самая грань. Секундой раньше — стекло. Секундой позже — пластилин.

— СЕЙЧАС! — заорал я так, что сорвал голос.

Рывок. Дуга взлетела с углей и с шипением вонзилась в черное масло. Вонючий дым рванул к потолку, заволакивая всё вокруг. Масло в чане бурлило. Я держал металл в глубине, чувствуя, как вибрация кипения передается через клещи в руки.

— Держи, держи… — шептал Микула.

Когда масло успокоилось, я вытащил дугу. Она была черной, еще горячей, но уже не обжигающей. Бросил на верстак. Звук был не глухим, как раньше, а звонким. Мы стояли и смотрели на неё, как на новорожденного.

Волк тоже подошел, возвышаясь темной тенью за спиной кузнеца. Я взял тряпку, стер нагар. Под чернотой проступал металл.

— Ну давай, мастер, — я протянул один конец дуги Микуле. — Пробуем, — и по привычке ляпнул. — С Богом.

— С каким? — криво усмехнулся он, опасливо берясь за металл. — Сварог спит поди…