Рассвет пробился сквозь щели ледяным речным сквозняком, смешавшись с гулом голосов за бревенчатой стеной барака. Я всю ночь спал урывками. То засыпал, то просыпался. Лежанка у самой печурки здорово спасала от весенней стылости, но рана на предплечье продолжала ныть тупой, дергающей болью. Щукарь еще с вечера обработал и стянул разрубленное мясо кипяченой тряпицей, остановив кровь. Хоть боль и не мешала думать, но сопровождала каждое движение, жестко напоминая о вчерашней стычке и о том, что на веслах придется работать вполсилы.

Я лежал, глядя в закопченный потолок, и слушал, как просыпается Гнездо. Сегодня оно зашумело задолго до света. Хлюпали ноги по весенней грязи, скрипели двери, а голоса сливались в единый рокот, потому что на работу сегодня никто не собирался. Вся ватага стекалась к Старым Быкам: народ хлебом не корми, дай посмотреть, как кто-то ломает шею на камнях.

Скинув кошму, я поднялся, разминая ноющие мышцы. Быстро намотал онучи, влез в башмаки и одернул рубаху. Левый рукав стоял колом, стянутый бурой коркой засохшей крови.

Снаружи холодный воздух резанул по легким. Пахло стылой речной водой, мокрой щепой и дымом растопленных печей. Пронзительно ясное солнце только-только цеплялось за верхушки елей. У обрыва над Старыми Быками уже чернела толпа — человек тридцать, а то и больше, сбились плотной стеной спин, тулупов и шапок. Я пошёл к ним. Тяжесть в груди, давившая с ночи, вдруг отступила, оставив после себя лишь злую пустоту. Река суеты не прощает, а паника в лодке убьет вернее любого переката.

Люди неохотно расступались, образуя живой коридор. Чужие взгляды липли ко мне со всех сторон.

— Гляди-ка, смертник топает… — шепнул кто-то совсем рядом.

— Ставлю две монеты, что он убьется на первом же повороте! — азартно гаркнул рыжий детина.

— Беру! — отозвался другой. — Атаман его всё равно на суку вздернет, так что конец один!

Я пропускал их брехню мимо ушей, пока не выхватил в серой массе знакомые лица. Дарья и Зоя стояли чуть в стороне от основной толпы. Бледная Дарья с плотно сжатыми губами теребила край платка. В глазах женщины читался тот же страх и немой укор, что и вчера вечером. Зоя жалась к ней, глядя на меня огромными испуганными глазами.

В голове невольно всплыл разговор на пропахшей луком кухне, когда она с грохотом швырнула передо мной глиняную миску.

— Дурак! — рявкнула она тогда, уперев руки в бока. — Жизнь свою на кон кинул! Ради чего? Ради места на корме?

— Ради того, чтобы не жрать чужие объедки, — ответил я, спокойно работая ложкой. — Либо я беру руль, либо иду на дно. Я знаю, что делаю.

— Крыв тебя там утопит! — всхлипывала из угла Зоя.

— Знает он… Мальчишка, — голос Дарьи лязгнул железом, хоть на глазах и блестели слезы. — Если живым вылезешь — сама ухватом хребет переломаю, чтоб нервы не мотал. Ешь давай. Сил набирайся, смертник…

Я моргнул, прогоняя наваждение. Вчера она обещала пришибить меня ухватом, а значит, нужно выжить хотя бы ради этого. Проходя мимо, я дерзко подмигнул Зое. Девчонка судорожно вздохнула, прижав ладони ко рту. Дарья лишь укоризненно покачала головой, но я успел заметить, как её пальцы украдкой сложили охранный жест от сглаза.

Оставив их позади, я вышел на голый песок у самой воды. Там уже качались на волнах две одинаковые легкие долбленки, возле одной из которых переминался Крыв. Он сжимал деревянные весла так, словно хотел переломить их пополам, буравя меня яростным, нисколько не затухшим взглядом.

За спиной Атамана скалилась «белая кость» — Волк и десяток его дружинников. Вальяжные, в добротных овчинах, они собрались здесь ради потехи, желая поглазеть, как щуплый щенок свернет себе шею. Чуть поодаль жалась «чёрная кость»: работяги и простые гребцы с хмурыми лицами, в чьих глазах я уже кормил речных раков.

Бурилом грузно влез на плоский валун у самой воды, осматривая ватагу, потом поднял руку, и гул голосов как обрезало.

— Слушай, стая! — рык Атамана легко перекрыл шум воды. — Вчера этот малёк кинул Крыву вызов. Сказал, что пройдет Старые Быки вслепую. Лучше, чем наш Кормчий.

Обведя толпу тяжелым взглядом, он продолжил:

— Слова — пустой треп. В Гнезде верят только крови и делу. Сейчас поглядим, чего стоит его язык.

Толпа зашумела, мужики азартно переговаривались, скаля зубы.

— Уговор такой! — гаркнул Бурилом, не дожидаясь тишины. — Обе лодки начинают отсюда. Огибаете Быки и возвращаетесь. Крыв идет зрячим, а мальку вяжем глаза. Кто первым ткнется носом в этот песок и не расшибет посудину — тот и прав. Если продует Крыв, то отдаст мальку свой нож.

Он выдержал паузу, намертво впившись взглядом в меня.

— А если проиграешь ты, малёк… Я. как и обещал, лично вздерну тебя на рее ушкуя, что ты починил. Уяснил?

Я молча встретил его взгляд и кивнул.

— Добро, — оскалился Атаман. — Волк, вяжи ему глаза.

Волк шагнул ко мне, сжимая в кулаке грязную холщовую тряпицу.

— Иди сюда, щенок, — процедил он так, чтоб слышал только я. — Закроем глазки, чтоб рыб на дне не пугался.

Я шагнул навстречу. Волк зашел со спины, набросил тряпку на лицо и рванул узлом на затылке так, что аж голову назад дёрнуло. Грубая ткань до боли врезалась в переносицу, а перед глазами поплыли красные круги.

— Не жмет? — издевательски хмыкнул он, грубо ткнув пальцем мне в скулу, проверяя, нет ли щели.

Зрение пропало, оставив после себя лишь рев перекатов. В темноте слух мгновенно обострился: вода бурлила, глодая камни, ветер со свистом путался в голых ветвях ив, а на берегу непрерывно гомонила ватага.

— Река с тебя спесь собьет… — довольно выдохнул мне в ухо Волк и отступил. Песок захрустел под его сапогами.

— По местам! — рявкнул Бурилом.

Сухие, жесткие пальцы легли мне на плечо.

— Пошли, Кормчий, — глухо сказал Щукарь. — Три шага, потом яр обрывается к воде.

Вслепую прощупывая сапогами землю, я двинулся вперед. Раз. Два. Три. Спуск. Ледяная вода лизнула носки башмаков.

— Долбленка прямо под ногами, — подсказал старик. — Вёсла на дне.

Протянув руки, я скользнул пальцами по влажному дереву борта, осторожно перекинул ногу и, качнув посудину для равновесия, опустился на деревянную банку. На мокром дне нащупал вёсла. Потревоженное мясо на левом предплечье обожгло резкой болью, заставив меня стиснуть зубы и перехватить черенок поудобнее.

В паре саженей справа шумно плеснула вода, натужно скрипнуло дерево — это Крыв грузно ввалился в свою лодку. Его тяжелое дыхание было слышно даже за ревом переката.

— Готовы⁈ — крикнул Атаман.

— Готов! — зло рявкнул Крыв.

Я лишь молча кивнул в темноту. Берег разразился улюлюканьем и свистом.

— Эй, слепой, смотри дно не пробей! — гоготал кто-то из дружинников.

— Щенок, сейчас тебя река накажет!

— Посудина твоя дырявой станет, как и башка!

Пропустив их брехню мимо ушей, я сразу опустил лопасти в ледяную воду. Чутье работало безотказно: стоило дереву пробить речную гладь, как вода мгновенно откликнулась плотным давлением в ладонях.

— Пошли! — рявкнул Атаман так, что эхо ударило по ушам.

Справа вскипела вода. Крыв с яростным хрипом навалился на весла, рванув с места, и его долбленка запрыгала по волнам. Ватага зашлась криком, подгоняя своего фаворита.

А я не спешил, предпочитая сидеть и запоминать. Через опущенные в воду весла река разворачивала передо мной свой рельеф, позволяя «нащупать» ровный песчаный свал прямо под днищем. Я потянулся чуть дальше, туда, где вода ускорялась. Шагах в сорока впереди торчал первый вбитый столб-вешка — стремительное течение било в него, и эта мелкая дрожь отчетливо отдавалась в моих руках.

Дальше дно ломалось, обнажая Быки — каменные клыки, водовороты и мертвые зоны. Я выстраивал в голове четкую схему, намертво вбивая в память каждый камень и каждую струю, зная, что при гребле карта начнет плясать, сильно усложняя мне работу.

На берегу тем временем не унимались:

— В порты наложил, плотник⁈