— Долго это, — нахмурился Дубина. — И отхода много.

— Зато на века, — отрезал я. — И самое главное — баланс. — Я приложил палец к чертежу, отступив на треть от рукояти. — Весло должно лежать вот тут на одном пальце и не клевать носом. Перевесит лопасть — гребцы себе руки до плеч отсушат за два часа хода. Усек?

Дубина гаркнул своим:

— Слыхали⁈ Тащите ясень! Тешем попарно, я за весом слежу. Малёк каждую лопасть принимает. И чтоб ни одного сучка мне на веретене!

Работа пошла и с первых же минут стало ясно, что гладко не будет. Ломать руку под новую хватку, когда ты годами тесал по-другому — то еще удовольствие.

Рыжий подмастерье, громко кряхтя от натуги, выводил лопасть. Он привык рубить с плеча, по прямой. Очередной удар вышел слишком глубоким, и дерево жалобно треснуло.

— Стоп, — я шагнул к нему, перехватывая занесенную руку. — Запорол.

Рыжий стряхнул пот со лба, зло вскидываясь:

— Чего запорол-то? Нормально идет! Сейчас заглажу скобелем, и…

— Ты жилу перебил, — я провел здоровой рукой по глубокому задиру. — Под хорошим гребцом оно на первой же стремнине пополам хряснет. В печь. Бери новую плаху.

Парень побагровел, сжимая рукоять тесла. Ему, здоровому лбу, было поперек горла слушать команды тощего приблуды. Он уже набрал воздуха в грудь, чтобы огрызнуться, но тут над ухом грохнул рык Дубины:

— Оглох, дурья башка⁈ Сказано в печь — значит в печь! Делай как велено, не то я тебе это весло об хребет обломаю!

Подмастерье зло сплюнул в стружку, но послушно потащил испорченную заготовку в сторону.

Я продолжил мозолить им глаза до ряби. Проверял каждый срез, заставлял сострагивать лишнее, щупал баланс. Дубина первое весло вывел сам. Я положил его на вытянутый палец — оно легло идеально, ни на волос не перевесив.

— Хорошо пошло, мастер, — кивнул я.

Дубина только крякнул, но я заметил, что ему самому в радость делать правильную вещь.

К вечеру первого дня сдали четыре штуки. На второй день руки у подмастерьев привыкли к новой форме, и дело пошло спорее. Рубили до темноты, при свете лучин и лампадок. Мышцы у мужиков гудели от усталости, но дело делалось.

Я больше не ловил на себе косых взглядов. В мастерской не было «белой» или «черной» кости. Только мастер и его артель.

Поздно вечером второго дня, когда мужики уже ушли спать, Дубина остался у верстака. Он долго крутил в мозолистых руках гладко выструганное весло. Провел ладонью по изгибу лопасти, проверил баланс, словно взвешивая в уме чужую задумку.

— Век живу, — глухо сказал он в полутьме, не глядя на меня. — Всю жизнь по-старому тесал. Думал, лучше уже не выдумать, а ты пришел… и всю науку перевернул.

Он посмотрел на меня исподлобья:

— Откуда ты это знаешь, малёк? Только про духов и вещие сны не начинай. Кабы духи всё рассказывали, мы б ладьи вообще не строили.

— Не знаю, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Просто воду чую и знаю, как дерево будет ее резать.

Дубина покачал головой, хмыкнул в усы, но промолчал.

Утром работу продолжили.

На третий день мужики у верстаков уже рубили весла с азартом. Один из них подошёл ко мне, отирая пот:

— Слышь, Малёк. Если эта твоя кривуля и правда мне спину сбережет — с меня кувшин. А то от старых весел к вечеру хребет не гнется.

— Готовь кувшин, — усмехнулся я. — Грести будете легче, а идти — быстрее.

Мужик хохотнул и вернулся к верстаку.

К полудню третьего дня мы закончили последнее, четырнадцатое весло. Дубина с глухим стоном разогнул спину, отбросил скобель и окинул взглядом ряд новеньких лопастей у стены.

— Готово, — выдохнул он. Оперся о верстак, смахнул пот тыльной стороной ладони. — Четырнадцать. Сказал бы кто три дня назад, что поспеем я б ему в глаза плюнул. А ведь вытянули.

— Вытянули, мастер, и сделали на совесть.

Дубина криво усмехнулся:

— Твоя правда. Ладно, нечего любоваться. Тащим к ушкую, пока светло. Пусть Атаман видит.

Мы перенесли весла на стапель. Когда свежий ясень встал в старые уключины, ушкуй преобразился. Широкие, изогнутые лопасти смотрелись хищно. Я проверил пару штук — ходят плавно, баланс идеальный. Первая часть моего плана стала явью.

Я прошел на корму, и удовлетворение от работы как рукой сняло.

Там Щукарь с Гнусом колдовали над треснувшей потесью. Вернее, пытались скрыть халтуру: глубокая трещина у комля была просто замотана просмоленной веревкой в три толстых слоя.

— Крепко стянули, — сказал Щукарь, заметив меня, и похлопал по обмотке. — Походит еще.

Я остановился, разглядывая этот костыль.

— Размотает, Щукарь, — сказал спокойно. — Веревка воду впитает и потянется. На первом же крутом заломе руль вывернет с мясом.

Гнус виновато втянул голову в плечи.

— Всю жизнь так чинили… — насупился Щукарь, заступаясь за парня.

— И всю жизнь ладьи топили, — спокойно ответил я. Шагнул ближе и присел на корточки у потеси. — Вы мне оба живые нужны, а не на дне Реки. Я же рисовал вам на палубе углем сквозной замок. Помните? Тут не мягкая обмотка нужна, а жесткая стяжка. Как лубок на сломанную кость.

Щукарь нахмурился, явно собираясь поспорить про дедовские обычаи, но глянул на мое спокойное лицо, потом перевел взгляд на новые весла, торчащие по бортам. Они говорили сами за себя. Старик вздохнул, достал нож и молча начал срезать свежую обмотку.

— С накладками возни на полдня, — проворчал он, но уже без злости. — И дерево нужно твердое.

— Дуб у Игната остался, — сказал я. — Сделаем сейчас — забудете про этот руль до самой зимы.

Старик кряхтя поднялся:

— Ладно, лекарь. Показывай свою стяжку. Если уж делать, так на века.

Мы проработали до вечера. Я нарисовал схему на куске коры, объяснил Щукарю, как именно располагать планки и что нужно не просто набить сверху, а врезать их, создавая замок. К закату руль был готов. Несколько крепких дубовых планок охватывали треснувшее основание, скреплённые сквозными клепками и стянутые для верности дегтярной верёвкой.

Щукарь навалился всем весом, проверяя ход. Руль подался туго, но без слабины и скрипа.

— Держит, — крякнул он удовлетворенно. — Крепко держит. Думаешь, не треснет?

— Не треснет. Мы распределили нагрузку, — я осмотрел работу. — Теперь сила удара не в одну точку бьет, а по всему перу расходится.

Щукарь усмехнулся в бороду:

— Ты и правда головастый, Малёк. Дубина прав был — в руках дури нет, зато мысль острая.

Старик уважительно кивнул мне и пошёл собирать инструменты. Я остался на корме, оглядывая ушкуй.

Четырнадцать новых вёсел в уключинах. Усиленная потесь. Корабль почти готов. Я уложился до срока.

— Справил? — раздался грубый голос за спиной.

Я медленно обернулся. Атаман бесшумно вырос на причале. Для такой огромной туши Бурилом ступал подозрительно тихо. Он стоял, заложив руки за широкий пояс, и разглядывал корму.

— Справил, Атаман, — ответил я, спускаясь на берег. Доски скрипнули под ногами. — Руль намертво. Весла на местах.

Бурилом молча прошел мимо меня. Подошел к рулю. С оттяжкой пнул его сапогом, проверяя на слабину. Взялся за дубовые накладки, рванул на себя так, что ушкуй качнулся на воде. Дерево даже не скрипнуло. Затем он прошел вдоль борта, оглаживая широкие, изогнутые лопасти новых весел, словно приценивался к хорошему клинку. Остановился передо мной.

— Срок был до рассвета, — сказал он наконец, меряя меня взглядом. — Ты успел до заката. Уговор исполнен, мастер. Ушкуй готов.

Он сделал паузу, глядя на реку. Вода уже наливалась свинцом в наступающих сумерках, ветер гнал по поверхности мелкую рябь.

— Завтра на рассвете — малый ход. Если весла воду берут, а руль держит на стремнине — значит, ты свое место в стае выбил.

— Выдержат, — сказал я твердо.

Атаман усмехнулся в бороду.

— Узрим. Иди жри и ложись. Выглядишь так, будто тебя самого со дна подняли.

Он развернулся и зашагал к своей избе, оставляя в грязи глубокие следы.