Его сердце колотится быстро, даже в панике. Что-то не так. Вытаскивая телефон из его кармана, я поворачиваю его большой палец, чтобы разблокировать экран и снова запустить приложение "Заметки".

Что случилось?

Он колеблется, прежде чем прошептать в ответ.

— Ничего.

Я чувствую, как твое сердце сходит с ума.

— Я в порядке.

Я незаметно обвожу пальцем комнату, указывая на остальных, все еще спорящих о выборе блюд. Никто не слушает наш разговор. Я чувствую, как грудь Хантера вибрирует от вздоха.

— Я ненавижу это, — бормочет он едва слышно. — Я не слышу ни слова из того, что кто-либо говорит, и это выводит меня из себя. Я чувствую, что меня не существует.

У меня перехватывает дыхание, когда я набираю ответ.

Я знаю, каково это. Это ужасно, но ты не позволил мне пройти через это в одиночку.

— Это было совсем другое. Мне нужно взять себя в руки.

Тебе позволено бороться. Это не делает тебя слабым.

— Разве? — вздыхает он в ответ.

Прежде чем я успеваю ткнуть его кулаком в ребра, громкий голос Лейтона прерывает наш разговор. Ему удалось включить телевизор, хотя он по-прежнему небрежно прислонен к камину. В шестичасовых новостях показывают репортаж с улицы нашего старого дома в Лондоне.

— Бруклин Уэст, бывший резидент печально известного Института Блэквуда, никогда не была тем, кто хорошо реагировал на запросы СМИ.

Феникс смеется над саркастичным тоном репортера.

— Это можно описать одним словом.

— Ей это понравится, — соглашается Илай.

Показан ролик, в котором Бруклин выезжает задним ходом с подъездной дорожки на служебной машине, стекло опущено, когда она прикуривает зажатую в зубах сигарету. Репортеры засыпают ее вопросами о нас и этом деле.

В Лондоне идет сильный дождь. Она в полной мере пользуется проливным дождем, кричит, наезжая на огромную лужу рядом с ближайшей съемочной группой новостей. При ударе вода разлетается во все стороны.

— Идите вы нахуй, проклятые вампиры!

Салли Мур выныривает из грязной приливной волны, вся мокрая, тушь стекает по ее щекам. Она подходит к камере и с силой отталкивает ее, чтобы перестать снимать свое смущение.

— О Боже мой. — Лейтон хватается за живот и впадает в истерику. — Это лучшее, что я когда-либо видел. Я собираюсь распечатать ее лицо и вставить в рамку.

Даже Хантер ухмыляется, потягивая пиво и наблюдая, как Феникс несколько раз прокручивает клип. Бьюсь об заклад, конкурирующая новостная станция поблагодарила свою счастливую звезду за то, что они засняли эти кадры. Это очень плохо сказывается на канале Салли и ее репутации.

— Так ей и надо, — замечает Энцо.

Тео согласно кивает.

— Надеюсь, ее уволят.

— Или станет популярной в образе промокшего насквозь клоуна.

Переключившись на фильм, Лейтон выскакивает из комнаты, чтобы принести еще пива. Я жестом прошу Энцо передать мне пульт и быстро включаю субтитры, чтобы Хантер мог их прочитать.

Он целует меня в лоб.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста, — одними губами произношу я в ответ.

Прижимаясь к нему ближе, я позволяю своим ноющим глазам закрыться. Голова Хантера опускается, когда он зарывается лицом в мои волосы. Когда он обнимает меня, я пытаюсь запереть поток плохих мыслей в маленькую коробочку. Приближается оцепенение.

Я так устала.

Пять минут не повредят.

ХАРЛОУ

Вибрирующий двигатель автомобиля гудит подо мной. Детали появляются вспышками — качающиеся игральные кости, свисающие с зеркала, играющее радио, утренний туман, стелющийся по дороге.

Мне... страшно.

— Убери свои грязные ноги с приборной панели, Летти, — раздается холодный голос.

Со страхом, заставляющим мой позвоночник выпрямиться, я смотрю, как покрытая запекшейся грязью кожа моих школьных ботинок сползает с приборной панели. Кто-то щелкает языком на сиденье рядом со мной.

— Почему ты ведешь меня в школу?

— Твой отец напился до потери сознания. — Голос мамы хриплый от отвращения. — После школы ты пойдешь домой одна. Понятно?

Я застыл в замешательстве.

— Почему, мамочка?

— Потому что, — огрызается она. — Пройдись по полю с кустами ежевики. С тобой все будет в порядке.

— Мне нельзя идти домой одной. Так сказал папа.

— Я говорю тебе, Летти. Не он. Делай, что тебе говорят.

— Что, если я мне будет страшно?

— Мне насрать! Ты пойдешь домой пешком.

Схватив меня за запястье, она выкручивает его так, что слезы жгут мне глаза. Чернильные пятна темных синяков под ее хваткой выглядывают из-под моей униформы. Они все еще пульсируют с той ночи.

Я попыталась вырвать Библию у нее из рук — она снова заснула с ней на диване. Вместо этого мама напала на меня, снова и снова вдавливая потертую кожу в мое тело, пока таскала меня по комнате.

— Ты никогда не делаешь то, что тебе говорят. Дьявол у тебя в крови, Летти. Я пытаюсь спасти тебя от него.

— Д-дьявол?

Ее налитые кровью глаза встречаются с моими, горят маниакальным блеском.

— Это будет нашим искуплением. Мы должны искупить вину до того, как наступит вознесение.

— Я н-не понимаю.

Визг тормозов сопровождает то, что мое тело бросает вперед на ремень безопасности. Мама хлопает руками по рулю, и по ее щекам текут слезы, когда она выкрикивает оскорбления в мой адрес.

Ее ладонь шлепает меня по щеке с такой силой, что я прикусываю язык. Кровь заливает мой рот, горячая и медного цвета. Держась за ноющую щеку, я смотрю на нее сквозь слезы.

— Пожалуйста, Господи, — бормочет она про себя. — Укажи мне праведный путь, ведущий прочь от моих грехов. Прости меня за то, что я должна сделать.

Я дергаю ее за рукав рубашки, готовясь к новой пощечине.

— Мамочка? Ты в порядке?

Вытирая слезы, она бросает на меня бешеный взгляд.

— Это для твоего же блага. Ты такая же грешная, как и я.

— Но, мамочка...

— Хватит! Он спасет нас обоих, Летти. Теперь все будет хорошо. Господь простит нас. Просто сначала я должна расплатиться.

— Расплатиться? — Я запинаюсь.

Она смахивает мои слезы с болезненной усмешкой.

— Тобой.

Кто-то грубо трясет меня за плечи, пробуждая от туманного сна. В панике я вскакиваю на ноги. Темноту комнаты прорезает лунный свет, проникающий через окно.

Я лежу на скомканных, влажных от пота простынях. Хватаю ртом воздух, мои легкие словно горят. Я все еще чувствую вибрацию машины под своей задницей и прилив крови к моей воспаленной, распухшей щеке, когда моя мать била меня снова и снова. Даже тогда ее гневу не было предела.

Реальный мир оседает вокруг меня, но расширенные от муки глаза моей матери накладываются на комнату. Ее голос цепенеет. Отдается эхом. Погружаясь глубоко в глубины моего мозга и растворяясь в кровавом мерцании.

— Харлоу! Перестань.

Я отползаю назад, чтобы убраться подальше от гиганта передо мной. Он стоит на коленях прямо на кровати, зажимая меня еще одним бугром мышц с другой стороны. Их лица становятся четкими.

Хантер. Энцо.

Оба смотрят широко раскрытыми от ужаса глазами.

— Где я? — Я всхлипываю.

— Твоя новая спальня, — торопливо объясняет Энцо.

— Но мы были… на ужине, потом… Я не помню...

— Это было раньше. Мы поднялись наверх несколько часов назад, — спокойно объясняет он. — Ты какое-то время металась и кричала, но мы не могли тебя разбудить.

Его объяснение удваивает мое беспокойство. Это случилось снова. Я потеряла время. Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз проваливалась в одну из бездонных ям диссоциации. Я ничего не помню после того, как заснула на плече Хантера. Все как в тумане.