Но ничего подобного не нашла. Увидела лишь мышь, живо нырнувшую в угловую прореху под моим осуждающим взглядом. Хоть война, хоть пожарище, мышкам хоть бы хны. Антисанитария.

Дан смотрел прямо на меня. Это мне удалось вырваться из его рук, но сам он и не подумал уклоняться. Так и стоял, запечатав меня в ловушке: руки по обе стороны от бедер, колено между расставленных коленей, наклонившись над моим балансирующим в полупадении телом. Я окончательно опустилась на локти, чтобы найти хоть какую-то точку опоры.

Под немигающим взглядом в груди разгорался пожар.

- Кто ты, Эдит? Я не знаю тебя.

Шепот окатил горячей дрожью губы.

- Что случилось с тобой за эти три месяца?

Ты со мной случился, Дан. Хотела бы я так сказать, но это было бы так банально.

- Смерть, Дан, - подалась вперед, почти касаясь губами губ.

Смерть ребёнка. Смерть Крыла. Смерть девочки, поверившей в пластмассовую сказку. А уж что после этого выжило, то и любите, и жалуйте. Так вам и надо.

Я дернула Данте на себя, вовлекая в гневный поцелуй, но, кажется, впервые Дан мне не ответил.

- Командор, лес зачищен, взяты образцы почвы, пепла и древесины. Из перевертышей двоих взяли живьем, но довезем ли, не знаю.

Дан глянул на Брина и по-военному коротко кивнул. Но тот не уходил. Разглядывал. Устроился плечом в один из кривоватых монастырских дубов и пялился, как на деву.

Дан равнодушно отвернулся. Чтобы знать, ему не обязательно фотографировать глазами, и Брина он давно проверил.

Простой, но качественный человек без тайн и двойного дна. Его можно было бы приблизить.

Его ближний круг поредел, и кто-то должен был встать на смену погибшим. У него нет времени на скорбь.

От кайранов, столпившихся на выгулочной просеке, донесся веселый шум. Драконы выделывались каждый на свой лад перед одинокой фигуркой в черном. Дан им не мешал. Против его воли они не пойдут, а размяться и повеселиться в компании молодых симпатичных нерд им не повредит. Радости в их жизни немного.

А Эдит надо залезть уже на кайрана, а не отсвечивать белым личиком перед драконами. Нерд здесь и без нее хватает.

В груди противно заныло. Окатило жгучей ненавистью напополам с болью.

Не зажило. И не заживет никогда.

Он выучил ее за одну-единственную ночь. Ласковая, беззащитная, что роза без шипов. Экзотическая, как редкая бабочка: волосы рыжие, гладкие, будто шелк, и странные серые глаза, светлые до прозрачности. В Фанза текла далекая иномирная кровь, делая им редкие подарки раз в поколение.

Ничего общего с порочной роковой вейрой, ради которой лилась кровь, ломались мечи и юные жизни, вспыхивали и гасли сердца. Под ядовитой змеиной оболочкой жила неприхотливая монашка. Лгали доносы, лгали клипсы, показывающие во всех ракурсах торжествующую усмешку Эдит.

Дан не отрицал, что увлекся. Только не красотой она его купила, а жаждой. Если смотреть на мужика, как на бога, любой сойдет с ума. А Эдит тянулась к нему, как цветок к солнцу, выбегала на крыльцо, едва он спрыгивал с кайрана. Находила в любом уголке дома, словно в нее был встроен поисковой датчик. Магнитилась, ластилась. Открыто в любви не клялась, но краснела так, что свечки от нее зажигать было можно.

Он и дрогнул. Сам искал ее взгляд, сам водил по салонам и балам, когда возвращался, хотя над ним посмеивались. Где это видано, таскаться за невестой, как пес на привязи?

Он увлекся, но не полюбил. Не смог, как она. Чтобы душу отдавать за другого человека. На поле боя он думал о поле боя, не потерял интерес к делам, не слеп в ее присутствии, не глох, не терял разум. Но платил за слепую страсть Эдит, как умел, обрубая змеиные жала недоброжелателям, скупая коробками украшения и платья, и ни разу не послал за ними тогда ещё живого адъютанта. Сам ходил, сам выбирал, и дарил сам. И когда отец в качестве условия помолвки потребовал отложить инициацию до брака, согласился.

Он стал бы хорошим мужем, внимательным и добрым, дал бы ей ключи от сокровищницы рода и принял как хозяйку.

Дан воздавал ей в равных, но в глубине души знал, что недоплачивает.

Иногда он… уставал от собачьей преданности. Пропускал мелкие бабьи подколы от мачехи и сестер, сбегал в город в одиночестве, ночевал один. Не старался узнать ее лучше. Пытался по первости, но Эдит только тряслась и краснела в его присутствии. Ну он и бросил. Решил, что все исправит, когда она немного привыкнет к нему. Спешить было некуда. Впереди была целая жизнь…

Послышался взрыв хохота.

Мускулы на шее дернулись, едва не повернув его голову без всякого участия мозга. Драконий инстинкт действовал на автоматике и по обстоятельствам. И в эти обстоятельства все ещё входила Эдит.

Послушались голоса, и Дан перестроил слух на высокочастотные волны. А после не выдержал и повернулся. В поле зрения попала физиономия Брина с характерной и немного печальной улыбкой. Его дракону нравилась Эдит. Сильно.

Хотя он знал. Все знали.

И сам Дан знал лучше других. Но что его дракону человеческие войны, любови и предательства? Дракон есть часть бога, но не человека.

- Оскольчатый… - поймал слух далекий холодный голос. - … нельзя! Иначе… браслеты!

Эдит с ледяной решимостью шагала на Марина, и тот отступал, растерянно озираясь. После вынудила его сесть на кайрана, предварительно вырвав из рук черный ящик и едва не уронила, потому что тот, несмотря на малые размеры, весил, как молодой олень. Его успел перехватить Виар, и они уже вдвоем напустились на Марина. Драконы радостно угорали.

Эдит, наконец, закончила нотации и, развернувшись, зашагала к лекарским чемоданчикам. Не обернулась.

Дракон в груди тоскливо шевельнулся, транслируя идеальный холод со стороны выбранной самки. Эдит не обернулась не потому, что играла в гордость. Она просто о нем забыла.

Эдит, которая когда-то смотрела ему в рот, теперь скользила мимо. Огненная и ледяная, гибкая, как ифритовая кошка, изящная даже в этом черном мешке.

Женщина, чью любовь он брал из милости, бросал короткие улыбки, как попрошайке на паперти, охладела к нему. Достала свой невидимый блокнотик и вычеркнула его имя из необъятного списка подаренных ей сердец. Дан больше ни для чего ей не был нужен.

Он ведь когда-то этого хотел. Мечтал когда-то, чтобы ее любовь была не такой… удушающей. И что в итоге?

Глаз ходит за ней, как сторож. В груди каленое железо поворачивается.

- Странная она, а? - Марха бесшумно возник по правое плечо.

На стародраконьем имя Марха значило «бесшумная тень», имя Данте «сталь», а Эдит - «жертва». Хотя старый язык давно упразднен, и Данте означает безрассудного воина, а Эдит - цветок для победителя.

- Арм говорит, на его мать похожа. Та полностью ассимилировала в дракона к полувековому возрасту, но иногда то словечко какое прорвется, то глянет так… непонимающе. Ты не думал, что это уже не она?

Думал. Он ещё на суде подумал, что Эдит совсем не похожа на свою роковую версию, и что по дому ходит не как хозяйка, и даже не как гость. Как мышь, пробравшаяся на кошачью территорию.

И если бы не роковая случайность, он бы поверил даже в ифрита, вселившегося в Эдит.

- Это дар, - тускло обронил Дан. - А иномирянки приходят в Вальтарту в своем теле.

Правда, бродили по дворцу слухи, что иномирянка может занять тело по божественной воле, но… это детские слухи. С двенадцати лет глупости жестко пресекались взрослыми.

- Тогда следует взять с нее всю причитающуюся Аргаццо выгоду, пока она жива, - прямо сказал Марха, - А после дар докончит, что не смог сделать ты.

Дан подавил желание зажмуриться. Он видел, как дар калечит дракона, не способного выдержать качества и силы магии. Младший сын Тириан, его единокровный брат, к своим пятнадцати превратился практически в растение. Его жизнь поддерживали жрецы и артефакты, а выгоды от его дара, считай, никто не получал. Он лежал, прикованный к постели, и приходил в себя все реже.