— Не надо. Не извиняйся. — Голос стал тверже. — Я приеду за вещами на следующей неделе. Или пришлю адрес, и ты отправишь почтой. Как удобнее.

— Как скажешь.

Пауза.

— Береги себя, Итан. Не лезь под пули.

— Постараюсь.

— Постарайся. — Едва заметная улыбка в голосе. Грустная, но настоящая. — До свидания.

— До свидания, Дженнифер.

Щелчок. Короткие гудки.

Я медленно положил трубку на рычаг.

Посидел. Минуту, две, пять. Смотрел в стену напротив. Обои в тонкую полоску, бледно-зеленые, кое-где отклеившиеся по углам.

Пустота. Но другая, не рваная. Ровная, тихая. Как поле после уборки урожая, голое, но не мертвое. Скоро что-то вырастет. Или не вырастет. Посмотрим.

Встал. Прошел в ванную, умылся холодной водой. Почистил зубы. Посмотрел на себя в зеркало. Лицо усталое, слегка загорелое после жаркого дня на стрельбище. Глаза красноватые. Совсем молодой, а у глаз уже наметились морщины.

Вернулся в спальню. Разделся, повесил джинсы и рубашку на стул. Лег на кровать поверх покрывала, не укрываясь. Ночь теплая, окно приоткрыто, с улицы тянуло запахом жасмина от куста у крыльца.

Закрыл глаза.

Завтра понедельник. Завтра работа.

Уснул.

Будильник зазвенел в шесть тридцать. Маленький хромированный «Вестклокс» на тумбочке, круглый циферблат, две чашечки звонка сверху. Я ударил по кнопке, звон оборвался.

Полежал десять секунд. Потолок белый, трещина в штукатурке тянулась от люстры к углу. Та же трещина, что и вчера, и позавчера. Квартира не изменилась. Мир не изменился. Только я проснулся немного другим.

Встал. Прошел в ванную. Открыл кран, подождал пока нагреется. Трубы в старом доме загудели, как всегда, прежде чем дать горячую воду. Побрился безопасной бритвой «Жиллетт», намылил щеки кисточкой из барсучьего ворса, провел лезвием вниз, по росту волос, от виска к подбородку. Сполоснулся, вытерся, плеснул на лицо «Олд Спайс» из красного флакона с корабликом. Привычное покалывание.

Принял душ. Вода сначала слишком горячая, потом слишком холодная, термостат барахлил. Подкрутил рукоятки, нашел среднее положение. Простоял под струей три минуты, не думая ни о чем.

Вернулся в спальню. Открыл шкаф.

Костюмы висели в ряд. Три штуки, все что у меня имелось. Темно-серый, темно-синий и коричневый. Стандартный набор федерального агента. Я выбрал серый. Белая рубашка из хлопка, накрахмаленная, Дженнифер научила меня крахмалить рубашки незадолго перед ее отъездом, и я на удивление запомнил. Узкий темно-бордовый галстук, завязал виндзорским узлом перед зеркалом. Коричневые туфли «Флоршайм», начищенные еще в субботу.

Кобура «Бьянки» на поясе, с правой стороны. Открыл верхний ящик комода, достал «Смит-Вессон» Модель 10. Откинул барабан, проверил, пустой. Зарядил шесть патронов «Федерал».38 Спешл из коробки в том же ящике. Каждый патрон вставлял по одному, ощущая, как латунь входит в стальную камору с мягким щелчком. Закрыл барабан, убрал револьвер в кобуру, застегнул ремешок.

Пиджак поверх. Проверил в зеркале, кобура не оттопыривает ткань. Нормально.

На кухне приготовил завтрак. Залил воду в медную турку, насыпал три ложки молотого кофе «Максвелл Хаус» из жестяной банки с красной крышкой. Поставил на конфорку газовой плиты, повернул ручку, чиркнул спичкой, голубой огонек обхватил донце турки.

Пока кофе закипал, разбил два яйца на раскаленную чугунную сковородку, смазанную маслом. Яичница зашипела, белок побелел, желток остался жидким, как люблю. Тост в тостере «Санбим», хромированный, с двумя щелями, рычажок сбоку. Хлеб «Вандер», белый, в клетчатой упаковке. Тост выскочил через минуту, как и положено, золотистого цвета. Намазал маслом.

Сел за маленький кухонный стол у окна. Ел и смотрел на улицу.

Понедельник в Джорджтауне. Молочник поставил две бутылки у двери напротив, почтальон в серо-голубой форме шел по тротуару с толстой сумкой через плечо, женщина в халате забирала газету с крыльца. Обычное утро. Обычная жизнь.

Допил кофе, сполоснул посуду под краном, оставил сушиться на решетке.

Взял портфель, коричневый кожаный «Самсонайт», потертый на углах. Внутри блокнот «Мид», две шариковые ручки «Биг» (синяя и черная), удостоверение ФБР в кожаной обложке, пачка чистой бумаги для заметок.

Вышел из квартиры, запер дверь. Спустился по лестнице, шаги гулко отдавались в пустом подъезде.

Август в Вашингтоне. Восемь утра, а уже за восемьдесят градусов по Фаренгейту. Влажность давит, воздух густой, как горячее полотенце на лице. Небо белесое, солнце пробивается сквозь дымку.

Мой синий «Форд Кастом» шестьдесят девятого года стоял у тротуара. Служебная машина ФБР, я его взял на прошлой неделе и сегодня надо вернуть в гараж. С виду обычный седан, никаких опознавательных знаков, только рация под приборной панелью. Краска выгорела на крыше, хром бампера потускнел. Двигатель V8 работал ровно, хоть и жрал бензин как слон воду.

Сел, завел мотор. Приемник ожил, WTOP, новостная станция Вашингтона. Диктор читал утренние новости: комитет Сената по расследованию Уотергейта возобновляет слушания на этой неделе. Советник Белого дома Джон Дин дал показания в пятницу. Президент Никсон по-прежнему отрицает причастность. В других новостях жара в Вашингтоне продлится всю неделю, Национальная метеорологическая служба рекомендует пожилым людям оставаться дома.

Тронулся с места. По M-стрит на восток, потом на Пенсильвания-авеню. Пробки уже начались. Чиновники тянулись к федеральным зданиям, правительственные «Форды» и «Шевроле» забили все полосы. Автобус «Метробас», оранжево-белый, выпустил облако черного дыма из выхлопной трубы и двинулся от остановки. Я встал за ним, дожидаясь зеленого на светофоре.

По тротуарам шли люди. Мужчины в костюмах, портфели в руках, газеты под мышкой. Женщины в летних платьях, каблуки стучали по бетону. У газетного ларька на углу толпилась очередь. Стопки «Вашингтон Пост» и «Вашингтон Стар» на прилавке, пятнадцать центов за экземпляр. Заголовок на первой полосе «Пост» написан крупными буквами, но отсюда не разобрать.

Через двадцать минут припарковался на служебной стоянке за зданием ФБР на Пенсильвания-авеню, 935. Старое здание, Министерство юстиции, массивное, каменное, в стиле ар-деко, построено в тридцатых. ФБР занимало несколько этажей. Новое здание имени Гувера строилось на соседнем квартале — я видел краны и леса, бетонный скелет поднимался этаж за этажом. Обещали закончить к семьдесят пятому, но строители отставали от графика.

Вошел через служебный вход. Показал удостоверение охраннику на посту, Дон Мэрфи, пожилой, с усами подковой, сидел за стойкой и читал спортивную страницу «Стар».

— Доброе утро, агент Митчелл.

— Доброе утро, Дон.

— «Сенаторы» проиграли вчера «Янкиз». Четыре-один. Позорище.

— Бывает.

— Бывает каждую неделю. Скоро команду вообще переведут из Вашингтона, помяните мое слово.

Я усмехнулся и прошел к лифту. Старый, со складной решетчатой дверью и кнопками из латуни, потемневшей от тысяч прикосновений. Нажал третий этаж. Кабина поехала, покачиваясь на тросах.

Ну вот и мой этаж. Коридор с линолеумным полом, стены покрашены в казенный бледно-зеленый. Флуоресцентные лампы гудели под потолком, некоторые мигали. Двери кабинетов по обе стороны, на каждой табличка с номером и названием отдела.

Прошел мимо приемной заместителя директора, где секретарша Глория Фостер уже стучала по клавишам «Ай-Би-Эм Селектрик II», электрической пишущей машинки, большой, бежевой, с крутящимся шариком вместо рычагов. Глория, пятьдесят два года, седеющие волосы уложены в высокую прическу, очки на цепочке, помада кораллового цвета. Работала в ФБР дольше большинства агентов. Знала все и всех.

— Доброе утро, Итан.

— Доброе утро, Глория. Томпсон у себя?

— У себя. И в дурном расположении духа. Пришел в семь, выпил уже три чашки кофе и выкурил две сигары. Что-то случилось, но мне не говорит.

— Спасибо за предупреждение.