— Кстати, насчёт писем. У него для тебя задание.

Вот здесь Кулак рассвирепел по-настоящему — от наглости Макса, от наглости этого Шторма, от того, что стоит в вонючем переулке и вынужден это слушать:

— Я сейчас сломаю тебе шею, и ты передашь своему Шторму…

Максим его спокойно перебил:

— Вот письмо. Передай Аисту. Он в курсе, что ты придёшь.

Подорожников протянул плотный конверт — тёмный, ледяной на ощупь, запечатанный Даром так, что края слиплись намертво. Такой просто так не вскроешь.

Кулак замолчал. Смотрел на конверт, на паренька, снова на конверт.

— Аисту? Это птица не моего полёта. Обойдёшься.

— Вот тебе пятьдесят золотых, чтобы к вечеру Аист получил. Иначе он спросит с тебя. — Подорожников сунул письмо в карман его куртки, следом — купюру, хрустнувшую между пальцами. — До встречи.

После чего развернулся и ушёл прочь, не торопясь, не оглядываясь — как человек, который сделал дело.

Кулак остался стоять в переулке.

— Что это сейчас было?

Он достал конверт, повертел в руках и уже почти бросил его в ближайшую урну — ржавую, переполненную, воняющую прокисшим — но заметил надпись: «Аисту». Ровные буквы, уверенные. Даже если Макс и гонит, играть с такими людьми не стоит. Слишком много у них власти на улице, слишком длинная рука.

А пятьдесят золотых — это пятьдесят золотых. Плюс кисть теперь не ноет.

Убедив себя, что сделка вышла не такой уж паршивой, Кулак кивнул сам себе и двинулся в ту сторону, где жил Аист. Хоть проверим, правду Подорожников говорил или молол языком.

Повезло ему, что пошёл в другую сторону. Потому что иначе он бы увидел Максима — зелёного, как его Дар, стоящего над чуть более чистой, чем в переулке, урной и старательно блюющего в неё. На осунувшемся лице застыл ужас человека, который только что сделал что-то очень страшное и каким-то чудом уцелел.

Рядом стоял Шторм и похлопывал парня по спине, приговаривая:

— Я же говорил, что ты справишься. И никто никого не убьёт.

После чего Подорожникова стошнило ещё раз.

Настоящее

Следопыт указывал на трещины в полу. Оттуда не доносилось ни звука, ни запаха. Мне стало неспокойно. Особенно с учётом того, что Бог войны там мог оказаться не в том виде, в котором я его планировал использовать.

Если конструкция пострадала при неправильном переносе, то сейчас в эту комнату может начать затекать радиация. Медленно, незаметно — как вода в трюм тонущего корабля. Но в сотни раз смертоноснее.

Как я когда-то говорил Мосину, для создания копии Инъектора необходим уран. Очень «калорийный» источник энергии, который послужит ядром артефакта. Однако за всё время нашего сотрудничества старый оружейник так и не добился разрешения от военных.

Отчасти я их понимал: давать опасный материал, оружейный и массового поражения, мальчишке-выскочке — так себе идея. Но мне он был нужен. Причём мини-инъектор в этой задумке был лишь одним элементом из многих.

Так что пришлось воспользоваться альтернативными способами. Обратиться к не совсем легальным источникам. И здесь старые связи Подорожникова оказались очень кстати. Он, конечно, чуть не умер от страха, пока слушал мой план, а затем ещё раз чуть не умер, когда проводил переговоры с Кулаком. Пришлось знатно его отпаивать, чтобы привести в чувство.

Но зато всё получилось: моё предложение ушло Аисту, местному криминальному авторитету, который жил в шикарном особняке за кованым забором и являлся наследственным богачом и мошенником в пятом поколении. Человек, умеющий делать дела тихо, без лишних следов.

В конверте помимо письма была артефактная пластина, создающая сплошную сферу неуязвимости. Я пообещал сделать несколько таких взамен за небольшой кусочек урана. Аист попросил докинуть ещё по мелочи — ну, для меня это было по мелочи, — и мы совершили сделку.

Как сказал позже Подорожников, повезло, что в анамнезе у меня есть победа над Юсуповым. Без этого переговоры шли бы дольше и куда жёстче.

Однако сейчас меня волновало другое. Если алтарь перенёс Бога войны внутрь бетонной массы под домом, то вряд ли он сохранил целостность. Мог пострадать мини-инъектор. А после того, как Меньшиков расколол пол — и подавно. Но верить в это не хотелось.

Опустившись на колени — бетонная крошка немедленно впилась в колени — я аккуратно заглянул в расщелину, пытаясь разглядеть хоть что-то. Сухой воздух дохнул в лицо: холодный, густой, с едва уловимым металлическим привкусом.

Света снизу не хватало, всё тонуло в темноте. Хотя нет — что-то там блестело и переливалось разноцветными огоньками.

— Кефир? — спросил я в пространство.

— Сейчас гляну, — ответил лис, выскальзывая из теней.

Он остался маленького размера, принюхался — ноздри мелко задрожали, уши встали торчком — а затем прыгнул вниз, прямо в расщелину. По его шкуре забегали жёлтые молнии, и он превратился в подобие электрического светильника, уютного и одновременно жуткого в этой темноте. Снизу послышался глухой стук — когти Кефира клацнули по металлу.

— Всё-таки пугающую хрень ты создал, Шторм. Твой прадед был странным, но ты — это вообще не пойми что. Что мне делать дальше? — напряжённым голосом спросил лис.

— Посмотри, не повреждён ли артефакт, не слился ли со скалой. И, если есть возможность — сколько осталось до разрыва?

Кефир кивнул в жёлтом свете своих молний, процокал по металлу обшивки, протиснулся куда-то внутрь и, тихонько ворча себе под нос, принялся копошиться в утробе машины.

Вдруг снизу раздался лёгкий гул и хруст — такой, от которого свело челюсть и по спине прошёл неприятный холодок.

— Осторожно, не сломай! — крикнул я вниз.

— Нашёл из-за чего беспокоиться, Шторм! — донёсся обиженный голос. — Этой штуке хоть бы хны. И мог бы предупредить, на что лучше не нажимать!

Выходит, Бог войны сохранил подвижность? Но как, если он попал внутрь бетона?

— Что там происходит? — не выдержал я и пятнадцати секунд тишины и глухого ворчания в глубине пола.

Кефир выбрался обратно на поверхность Бога войны, осветив расщелину ровным жёлтым светом. Его морда была задумчивой.

— На мой сугубо непрофессиональный взгляд, твоя махина в полном порядке. Всё мигает, странно и страшно пахнет, от него веет угрозой. Даже случайное движение слегка раскрошило бетон вокруг ниши.

— Ниши?

— Да. Он оказался словно в пузыре воздуха. Плотном, узком, но пустом.

Странно. Очень странно. Почему алтарь так сделал? Почему там вообще есть пространство? Это недоработка строителей или всё-таки воздействие разрыва? Демоны пытались пробиться с той стороны и преуспели, подготовив запасной вход?

— Демонов чувствуешь? Разрыв открыт? — голос предательски дёрнулся.

— Никого, — успокоил меня Кефир. — До разрыва метра полтора. Сейчас гляну.

Он снова нырнул вниз. Жёлтый свет погас, лишь редкие блики, отражённые от полированного металла обшивки, иногда мелькали в темноте расщелины. Я слышал лёгкие царапающие звуки, кряхтение и иногда — низкий, утробный гул. Артефакт действительно продолжал работать всё это время. Вхолостую, в темноте, в каменном плену — и всё равно работал.

Наконец в голове раздался голос Кефариана:

— Разрыв закрыт.

Я выдохнул — долго, медленно, почувствовав, как отпускает что-то в груди.

— Но. Трещина в бетоне идёт точно до него. А эта полость — словно выдох из разрыва, который поймали строители.

Я слышал от археологов, что такое бывает в редких случаях. Когда Помпеи погибли под извержением Везувия, множество людей сгорело в горячем пепле. От них осталась только пустая форма в застывшей породе. Но иногда рядом с их «лицами» находили отдельные маленькие пустые шарики — последние выдохи людей, умерших сотни лет назад, навсегда запечатанные в камне.

Так же и здесь: разрыв, тонкая связь между мирами, когда-то был открыт, но затем замкнулся. А последний выброс воздуха чужой планеты остался внутри бетонной подушки под моим домом. И именно туда попал Бог войны, словно притянутый воздухом другого мира.