А новость мы получили меньше чем через две недели после смерти Терри. Это только усилило стресс. Они еще даже не успели оплакать его. Никто из нас не успел.

— Сколько у меня есть времени, чтобы решить? — чувство вины не позволяет мне взглянуть ему в глаза. Вместо этого я сосредотачиваюсь на ряду дипломов и сертификатов в рамках на кремовой стене за его спиной.

Он прочищает горло и выпрямляется.

— У нас есть месяц со дня его смерти, чтобы переехать в квартиру и запустить офис. И девяносто дней, чтобы Слоан и Ти Джей переехали к нам.

— Что?! — мои легкие словно перестают работать, но я заставляю себя сосредоточиться на боссе.

Он лишь вскидывает бровь.

— О нет, — я прикладываю руку к груди. — Я не собираюсь уговаривать ее на это. То, что мы с ней подруги, вовсе не значит, что я смогу убедить ее снова жить со своим бывшим. Мне и так забот хватает — просто успеть запустить офис в срок.

На его лице появляется хитрая ухмылка — мол, попалась.

— Значит, ты едешь с нами?

Черт. Опять он чуть не заставил меня согласиться.

— Лола, — раздается голос Кэла, и его чертовски красивая голова внезапно показывается в дверном проеме — как всегда, без стука. В руках у него тот самый оранжевый мини-баскетбольный мяч, которым он то и дело швыряется — в стену, в голову Салли или просто в воздух.

Он — чертов ребенок.

Я с трудом сдерживаю раздраженный вздох.

— Не знаю, к кому ты обращаешься, потому что это точно не мое имя.

Кроме моих родителей, только он называет меня Лола. И только чтобы меня бесить.

— Я правильно расслышал, проходя мимо? Ты назвала меня красивым?

Он мастерски умеет выводить меня из себя. И к тому же этот гад говорит с сексуальным британским акцентом. Боже, как же тяжело его слушать. Почему ему вообще пришлось расти в Англии с матерью? Жил бы здесь, с отцом, звучал бы как обычный нью-йоркский парень. А так его акцент делает умным даже самое тупое высказывание. Это невероятно раздражает.

Я стискиваю зубы и сверлю его взглядом. Этот мужчина слишком хорошо осознает, насколько он привлекателен.

— Это не был комплимент.

Он напевает себе под нос, расплываясь в лукавой улыбке:

— Зато это точно было предложение угостить меня обедом. Я умираю от желания выпить голубой слаш (*синий ледяной коктейль) и съесть бургер в том месте на Восьмой улице. — Он перекидывает мяч из руки в руку, а его голубые глаза сияют весельем. Клянусь, он специально носит темно-синее, чтобы цвет глаз казался еще ярче. — Мы оба знаем, что ты обожаешь их картофельные чипсы. И у тебя куда больше шансов не напортачить с заказом. Я вечно все порчу.

— Это не чипсы, а картошка фри. И ты специально все путаешь, чтобы мы никогда не поручали тебе заказывать еду.

Его улыбка сверкает так ярко, что мне приходится усилием воли удерживать взгляд. Наверняка он отбеливает зубы.

— Вранье.

— Дай нам минуту, — говорит Брайан. — Потом она принесет тебе твой слаш.

Кэл улыбается, словно сорвал джекпот, и отправляет мяч прямо в кольцо, прикрепленное к двери ванной, которая выходит из кабинета Брайана. У Кэла в кабинете тоже есть кольцо. Они оба — чертовы дети. Да что там, все трое. Как я вообще могу всерьез рассматривать переезд в тесный офис с этими идиотами?

Когда Кэл исчезает за дверью, я снова поворачиваюсь к Брайану и делаю глубокий вдох, чтобы взять себя в руки.

— Спокойнее, Ло.

— Ты хоть раз слышал, что нельзя говорить женщине «успокойся»? — Я качаю головой. — Брайан, я не смогу каждый день работать рядом с этим недорослем.

Он сжимает переносицу, уставший и раздраженный.

— Слушай, никто из нас не хочет, чтобы фирма развалилась. И нравится тебе это или нет, другого выхода нет. Дай мне девяносто дней, чтобы доказать тебе, что всё не так ужасно. За это время мы привыкнем к новому распорядку. А если Салли не удастся уговорить Слоан переехать, всё закончится само собой.

В животе образуется тяжелая яма. Потерять фирму, особенно так скоро после смерти Терри, — даже думать об этом невыносимо.

Он прав. Другого выбора нет. Я уже открываю рот, чтобы сказать это вслух, но дверь снова открывается, и Кэл возвращается. Баскетбольный мяч остался на полу, а он стоит в дверях, засунув руку в карман классических брюк, выглядя до неприличия расслабленным.

— Кажется, суд оставил нам ребенка.

— Что? — Брайан метает на меня быстрый взгляд, потом снова смотрит на Кэла.

Я резко разворачиваюсь к нему.

Он пожимает плечами, будто дети постоянно просто так появляются у нас в офисе.

А такого никогда не происходит.

— Какой-то мальчик пришел с запиской на шее. Я решил, что это одно из твоих срочных опекунств.

Из моего горла вырывается странный звук — смесь ярости и шока.

— Он шутит, да? — Я смотрю на Брайана, потом снова сверлю Кэла взглядом. — Скажи, что это шутка.

Кэл делает шаг назад и чуть наклоняется вбок. Затем выпрямляется и вытаскивает из-за спины маленького мальчика. Подталкивает его вперед и широким жестом указывает на него:

— Ребенок.

Я моргаю, переводя взгляд то на малыша, то на идиота ростом под два метра, стоящего рядом с ним, и секунд двадцать не могу вымолвить ни слова.

— Ты работаешь здесь десять лет. Ты знаешь, что это не так делается.

— У него записка, — Кэл трогает конверт, болтающийся на шнурке у мальчика на шее. — Твоя работа — читать эту чепуху, не моя.

Стиснув челюсти, я медленно разворачиваюсь к Брайану.

— Девяносто дней, — умоляюще произносит он, сложив руки, будто молится.

Собрав всю свою выдержку, я глубоко вдыхаю, расправляю плечи и дарю мальчику ободряющую улыбку.

Он смотрит на меня пустым взглядом, пока я снимаю с его шеи записку.

Увы, никакое дыхание не могло подготовить меня к тому, что было написано на этой странице.

Кэл

Хочу ли я на самом деле голубой слаш, или это больше похоже на день для малинового? Кажется, сегодня скорее «голубое» настроение. Хотя не уверен, что хочу потом ходить с языком ядовито-синего цвета. Красный — более естественный вариант. Наверное, стоит выбрать его, особенно если вдруг придется заехать к судье Эспадрильес. Она постоянно пялится на мой рот. Не стоит давать ей лишний повод глазеть.

Не волнуйтесь, я бы никогда не пошел на что-то подобное. Даже у меня есть пределы.

— Как думаешь? — спрашиваю я у мальчишки рядом.

Мелкий симпатяга. Каштановые волосы, голубые глаза. Похож на меня в детстве. Далеко пойдет в жизни.

Мальчик смотрит на меня снизу вверх, как будто не понимает, о чем я говорю.

А. Я усмехаюсь про себя. Наверное, потому что первую половину фразы я не произнес вслух.

— Мне взять голубой слаш или красный?

Он моргает, его длинные ресницы касаются щек.

Раздается взвизг Лолы, и я оборачиваюсь на нее. Она уставилась на записку, глаза широко раскрыты. У Лолы самые зеленые глаза на свете. Когда она счастлива, они светлые, как футбольное поле в солнечный день. А когда злится — темные, глубокие, словно изумруд.

Сейчас они определенно цвета драгоценного камня.

Она трясет головой, ее толстая рыжая коса покачивается из стороны в сторону. Лола бросает записку на стол Брайана.

— Девяносто дней, — почти шипит она, поворачиваясь ко мне и мальчику.

Она сверкает глазами, будто сердится. Но я не уверен, ведь она всегда так на меня смотрит. Не слишком-то страшно. Может, все дело в том, что она постоянно носит тугую косу, которая стягивает лицо.

Зато, когда она опускает взгляд на мальчика, выражение меняется. Ее зеленые глаза теплеют, губы растягиваются в искренней улыбке. Она просто волшебна с детьми. Чертова волшебница. Иногда я сам хочу стать ребенком, лишь бы она посмотрела на меня так же.

— Хочешь пойти со мной за слашами? — мягко спрашивает она.

Мальчишка тянется к ней обеими руками, точно так же, как я хочу сделать это прямо сейчас. Она берет его за руку, и они исчезают за дверью.