— Если станки придут к маю и мы освоим их за лето, к концу сорокового года, к зиме, первые коробки нового образца. С шестью передачами вместо четырёх. Без синхронизаторов, это следующий этап, но с улучшенной геометрией зацепления. Ресурс: тысяча двести, полторы тысячи километров. Это не «Майбах», но это работающая коробка, которую не надо бить кулаком.

— Конец сорокового — это полгода до…

Сергей не закончил. Кошкин не спросил «до чего». Конструктор не знал даты, но чувствовал ритм. С тридцать седьмого работал рядом с человеком, который торопился так, словно знал, когда кончится время. Это передавалось. Не словами — темпом, тоном, тем, как ставились сроки: не «к концу пятилетки», а «к маю», «к осени», «до лета». Кошкин не спрашивал. Просто работал. Потому что если человек торопится, значит, есть причина.

— Успеем.

Кошкин сказал это как инженер, прикинувший допуски. Не бодро, не для отчёта. Спокойно.

— Если станки не задержат и людей хватит.

— Людей дадим. Кого не хватает?

Кошкин перелистнул блокнот. Там, на последней странице, два имени. Записаны месяц назад, когда стало ясно, что своими силами не справиться.

— Термист. Хороший, с опытом по броневой стали. Наш ушёл на пенсию в октябре, замена: молодой, учится, но медленный. Нужен человек, который знает, как цементировать шестерню так, чтобы поверхность стала твёрже, а сердцевина осталась вязкой. Это искусство, его нельзя выучить по книжке.

— И?

— И технолог по зубообработке. Человек, который настраивает станок. Не просто крутит рукоятки, а понимает, как резец должен идти, чтобы зуб вышел правильным. Таких в стране четверо, может, пятеро. Двое на «Большевике», один в Горьком, один у нас. Нужен ещё один, хотя бы на полгода, пока не обучим своих.

— Фамилии?

Кошкин назвал.

— Термист: Саенко, с Ижорского. Я спрашивал, его не отпускают: у них своя программа, броню для кораблей варят, людей не хватает. Технолог: Гринберг, с «Большевика». Тоже не отпускают: зубчатку для судовых редукторов делают.

Сергей взял чистый лист. Написал две строчки, коротко, без объяснений. Подписал. Протянул Кошкину.

Кошкин взял, прочитал. «Саенко А. И. и Гринберг Л. М. командировать на завод №183 сроком на шесть месяцев. Обеспечить проезд, жильё, зарплату по месту командировки. И. Сталин.» Внизу дата, подпись.

Он сложил лист, убрал во внутренний карман пиджака, под пальто. Не поблагодарил. Благодарить за людей, которые нужны для работы, казалось ему неправильным. Это не подарок. Это инструмент. Если нужны клещи, чтобы держать раскалённый металл, не благодаришь за клещи. Берёшь и работаешь.

Пауза. За окном снег валил гуще. Кремлёвские башни размылись в белёсой мгле. Часы на стене показывали половину одиннадцатого. Кошкин сидел неподвижно, руки на коленях, папка рядом. Всё сказано. Осталось одно.

— Ещё одно, — сказал Сергей.

Голос тихий, почти частный. Не начальник подчинённому. Иначе.

— Михаил Ильич, вы когда последний раз были у врача?

Вопрос застал врасплох. Кошкин провёл ладонью по лицу, машинальный жест, словно проверял, на месте ли оно. Щетина под пальцами, скулы острее, чем год назад.

— Не помню. Летом, кажется. Диспансеризация.

— Летом. Пять месяцев назад. Вы похудели на сколько? Килограммов на семь? Восемь?

Кошкин не ответил. Похудел — да. Пиджак висел, брюки держались на ремне, затянутом на две дырки туже, чем весной. Не замечал, не хотел замечать. На заводе было не до весов. Танк не спрашивает, сколько ты весишь. Танк спрашивает, когда будешь готов.

— Когда вернётесь в Харьков, зайдите в поликлинику. Не через неделю, не когда время будет. Завтра. Послезавтра. Полное обследование. Лёгкие, сердце, кровь. Всё.

— Товарищ Сталин, я…

— Это не просьба.

Тишина. Кошкин смотрел на свои руки. Те самые руки, которые должны довести дело до конца.

В другой истории, в той, которую Сергей помнил смутно, как помнят параграф учебника, Кошкин умер в сентябре сорокового. Пневмония после зимнего пробега Харьков-Москва на опытном образце. Две тысячи километров по морозу, в машине с негерметичным корпусом, в мокром ватнике, продутом ветром. Приехал, доложил, слёг. Через три недели умер. Танк приняли на вооружение. Кошкина похоронили.

Сергей не знал, можно ли изменить это. Не знал, достаточно ли запретить зимний пробег, отправить к врачам, заставить беречь себя. Но знал одно: если не попытаться, Кошкин умрёт. А умирать ему нельзя. Потому что танк — это не только чертежи и металл. Танк — это человек, который знает, где можно обмануть физику на полмиллиметра, а где нельзя обмануть вообще.

— Хорошо, — сказал Кошкин. Тихо, без вопросов. — Схожу.

— И ещё. Никаких зимних пробегов на опытных машинах лично. У вас есть испытатели, пусть они ездят. Ваше дело: чертежи и завод. Не мёрзнуть в танке по две тысячи километров.

Кошкин хотел возразить. Слова были готовы: «Товарищ Сталин, я знаю машину лучше испытателей, я должен чувствовать, как она идёт, понимать, где слабое место». Но не произнёс. Что-то в голосе, в том, как Сталин сказал «не мёрзнуть», было не приказом и не заботой начальника о подчинённом. Было другое: как если бы человек за столом точно знал, что случится, если Кошкин сядет в танк зимой. Знал не предположительно, а наверняка. Как знают дату в календаре.

— Понял.

Кошкин сказал это тихо, без вопросов. Принял как условие. Одно из пяти. Или шестое. Самое странное, но не менее обязательное, чем ремкомплекты или паспорта трансмиссии.

Сергей перевернул докладную на чистую сторону. Подвёл черту. Подытожил.

— Итого. Серия с января. Первые машины с текущей коробкой, ресурс пятьсот километров, честно указанный в паспорте. Ремкомплекты по два на танк, инструкции, учебный фильм. Грабинскую Ф-34 ставить, как только будет готова. Новая коробка с шестью передачами: к зиме сорокового, по мере освоения станков. Люди: Саенко и Гринберг, по моей записке, вам их дадут. Обследование: до конца недели.

— Всё верно.

— Вопросы?

Кошкин помедлил. Не потому, что сомневался. Потому что вопрос был не о технике. О другом.

— Один. Сколько машин вам нужно к лету сорок первого?

Вопрос прямой. Кошкин не спрашивал «к какому лету» или «для каких задач». Он спросил «сколько», потому что инженер начинает с цифры, а не с лозунга. Цифра — это план, это сроки, это люди и станки. Без цифры работа превращается в процесс без результата.

Сергей ответил не сразу. Считал. Не танки, а время. Восемнадцать месяцев с января сорокового по июнь сорок первого. Триста-четыреста машин, если всё пойдёт по плану. Пятьсот, если повезёт.

В его памяти, той другой сержантской, их было больше тысячи к началу войны. Но половина стояла без топлива и запчастей, экипажи не умели стрелять, командиры не умели маневрировать, связи не было. Количество убивало качество, и качество мстило: танки горели, не успев выстрелить, стояли на обочинах с разорванными траками и пустыми баками, их бросали, потому что тягать не было чем.

Триста машин с обученными экипажами, с полным комплектом запчастей, с инструкциями по ремонту, это не триста единиц техники. Это триста боевых единиц. Это разница между числом и силой.

— Триста.

Сергей произнёс цифру чётко, без сомнения.

— Триста машин с обученными экипажами и полным комплектом запчастей. Это минимум. Больше — лучше, но не в ущерб подготовке. Лучше триста готовых, чем пятьсот на бумаге.

Кошкин записал цифру. Одну цифру, без пояснений. Встал. Застегнул пальто. Пуговицы с трудом, пальцы замёрзли за ночь в поезде и так и не отогрелись. Взял папку. Лёгкая теперь, почти пустая, всё, что было в ней, осталось на столе или в блокноте.

— Разрешите идти?

— Идите. И к врачу, Михаил Ильич. Это первое, что вы сделаете в Харькове. Не второе, не когда будет время. Первое.

Кошкин кивнул. Вышел.

Дверь закрылась. Шаги в приёмной. Тихий голос Поскрёбышева: пропуск, машина до вокзала.