— Итого к концу года?

Найдёнов открыл папку, нашёл страницу с расчётами.

— При оптимистичном сценарии: пять тысяч станций в войсках к декабрю сорокового. При реалистичном — четыре тысячи. При пессимистичном — три.

— А нужно?

— Восемь.

Пауза. Найдёнов смотрел в папку. Сергей смотрел на него.

— Разрыв три-пять тысяч. Я не знаю, как его закрыть за год. Нет мощностей, нет кадров, нет кварца.

— Делайте что можете. Четыре тысячи лучше, чем три. Пять лучше, чем четыре.

Найдёнов кивнул. Закрыл папку.

— Ещё одно. По радистам. Новая программа обучения утверждена наркоматом. Шесть часов на ключе, два теории. Строевую убрали. Первый выпуск по новой программе — апрель.

— Сколько человек?

— Двести. Но эти двести будут давать шестнадцать групп в минуту. Не восемь, как раньше.

— Хорошо. Идите. И выспитесь, Найдёнов. Вы мне нужны живым.

Найдёнов встал. У двери обернулся, хотел что-то сказать. Передумал. Вышел.

Сергей остался один. За окном темнело. Декабрьский день короткий, в четыре уже сумерки. Он включил лампу, придвинул следующую папку.

31 декабря 1939 года. Москва, Ближняя дача

Ёлку привезли из Сокольников. Огромную, под потолок, с размашистыми лапами и острой верхушкой. Двое охранников втащили её в гостиную, установили в углу, в специальную крестовину, и ушли, оставив за собой дорожку из хвои и запах леса.

Светлана командовала.

Тринадцать лет, тонкая, с рыжеватой косой и упрямым подбородком матери. Она достала коробки с игрушками из кладовой, разложила на полу и теперь развешивала их с серьёзностью человека, выполняющего государственное задание. Стеклянные шары — красные, синие, золотые. Бумажные флажки с надписью «С Новым годом!». Мишура, которая путалась и сыпала блёстками. Картонные фигурки: зайцы, медведи, снегурочки.

— Этот шар треснутый, — сказала она, не оборачиваясь. — Прошлый год не заметили, а он треснутый. Выбрасываю.

— Выбрасывай, — сказал Сергей.

Он стоял у окна, смотрел, как она работает. Стремянку притащила сама; Власик предложил помочь, она отказала взглядом, от которого начальник охраны отступил. Власик потом вышел в коридор и, наверное, улыбнулся — но этого никто не видел.

Василий сидел в кресле у камина. Восемнадцать лет, курсант Качинской лётной школы, приехал на каникулы вчера вечером. Московским поездом, двое суток в общем вагоне. Мог бы попросить отдельное купе, не попросил. Приехал с вещмешком и загаром, который в декабре бывает только у тех, кто проводит дни на аэродроме, под крымским солнцем.

Он был похож на отца — на настоящего, не на Сергея. Широкие скулы, жёсткий взгляд, резкие движения. Сергей видел фотографии молодого Сталина: тот же разворот плеч, та же посадка головы. Гены, которые не спрячешь.

Сергей знал его мало. Виделись три-четыре раза в год, разговоры короткие, неловкие. Василий рос без отца — с нянями, с охраной, с ощущением, что он сын вождя, а не просто мальчик. Это сломало бы многих. Василия не сломало, но согнуло: он был резким, вспыльчивым, с вечной готовностью к обиде. Или был раньше. Сейчас что-то изменилось.

Василий сидел не праздно. Руки двигались: складной нож, кусок дерева. Стружка падала на газету, расстеленную на коленях. Он вырезал что-то мелкое, сосредоточенно, не поднимая головы.

— Что делаешь? — спросил Сергей.

— Самолёт. Для Гали.

Он повернул заготовку. И-16, угадывался по короткому фюзеляжу, тупому носу. Крылья ещё не оформлены, но пропорции точные. Глаз намётанный — глаз человека, который видит самолёты каждый день.

— Похож.

— Когда на Ут-2 пересел, хотел вырезать Ут-2. Но И-16 красивее. — Василий снова склонился над деревом. Нож двигался короткими, точными движениями. — В школе все вырезают. Суеверие: вырезал свою машину, она тебя не убьёт.

— Суеверие помогает?

Василий пожал плечами.

— Не знаю. Но деревяшку в кармане чувствуешь. Напоминает, зачем летаешь.

Светлана слезла со стремянки, отошла на три шага, оглядела ёлку критически.

— Левая сторона пустая. Папа, подай вон тот шар, зелёный, с белыми полосками.

Сергей подал. Светлана повесила, отошла снова.

— Лучше. Но звезды нет. Где звезда?

— В коробке, на дне.

Она порылась, достала звезду. Жестяная, красная, с облупившейся краской. Та же, что вешали в прошлом году и позапрошлом. Может, ещё раньше — Сергей не знал, сколько лет этой звезде. Может, её вешала ещё Надежда.

— Выше, — сказала Светлана. — Звезду выше. На самый верх.

— Я не достаю, — сказал Василий с кресла.

— Не тебе. Папе.

Сергей взял звезду. Потянулся, надел на верхушку. Ветка качнулась, игрушка звякнула о соседнюю.

— Криво, — сказала Светлана.

— Ровно.

— Криво. На два градуса влево. Я вижу.

— Откуда ты знаешь, что на два?

— Глазомер. У меня хороший глазомер. Учитель по черчению говорит, что у меня лучший глазомер в классе.

Сергей поправил звезду. Светлана осмотрела, прищурившись. Кивнула. Допуск пройден.

Василий отложил деревяшку и нож, встал, подошёл к ёлке. Постоял рядом с сестрой, глядя на игрушки.

— Помнишь, как ты в пять лет шар разбила? — сказал он. — Красный, большой. Мама ругалась.

Светлана замерла на секунду. Потом тряхнула головой.

— Не помню.

— Я помню. Ты ревела, а мама говорила, что ничего страшного. А потом сама плакала на кухне, я видел. Тот шар был её любимый.

Тишина. Светлана смотрела на ёлку, не на Василия.

— Я правда не помню, — сказала она тихо.

— Ладно. Неважно.

Василий вернулся в кресло, взял нож и деревяшку. Сергей смотрел на них: брат и сестра, выросшие в одном доме, но почти чужие. Разные характеры, разные миры. Одна фамилия, от которой не уйдёшь.

Яков приехал к семи, с Юлей и Галей.

Машина остановилась у крыльца, и они вышли втроём: Яков первый, помог Юле, потом достал Галю из машины, закутанную в шубку, только глаза видны.

Юлия была тихая, темноволосая, с мягким голосом и тревожными глазами. Три года замужем за сыном Сталина, и до сих пор входила в этот дом как гостья, которая не уверена, что её пригласили. Сергей знал эту историю: еврейка, танцовщица, старше Якова на несколько лет. Первый Сталин был против брака. Сергей — не был. Юля любила Якова. Этого хватало.

Сергей встретил их в прихожей.

— Юля, проходите. Ваше место за столом.

Он увидел, как она чуть расслабила плечи.

Галя не знала про протокол. Третий год, тёмные глаза, варежки на резинке, щёки красные от мороза. Юля сняла с неё шубку, шапку, шарф, и Галя осталась в шерстяном платьице, с косичками, перевязанными красными ленточками.

Увидела ёлку — и замерла.

Потом пошла к ней, медленно, как будто боялась спугнуть. Остановилась в шаге, задрала голову. Ёлка была вчетверо выше неё, и для Гали это, наверное, было как стоять у подножия горы.

— Бойсая, — сказала она. — Бойсая ёйка.

Потом увидела игрушки и протянула руку. Схватила первое, до чего дотянулась — стеклянный шарик, синий, с серебряными звёздами.

Светлана ахнула, кинулась, перехватила. Шарик уцелел. Галя — нет: губа задрожала, глаза наполнились.

— Дай, — сказала Галя. Первое слово вечера.

— Разобьёшь.

— Дай.

Голос окреп, готовый перейти в рёв. Светлана посмотрела на отца. Сергей пожал плечами: дай. Она вздохнула, протянула шарик. Галя прижала его к груди обеими руками и отступила под ёлку, в безопасность. Села на пол, скрестив ноги, и стала рассматривать добычу.

— Деда, — сказала оттуда. — Касиво.

— Красиво, — согласился Сергей.

Василий хмыкнул. Яков улыбнулся, коротко, одними глазами.

Сергей смотрел на Якова. Он изменился. Не только загар, не только шрам на плече, который виднелся, когда Яков снимал шинель. Что-то другое. Осанка. Взгляд. Движения уверенные, точные, без лишних жестов.

Раньше Яков двигался иначе: нервно, резко, с вечным вызовом во взгляде. «Я сын Сталина, но я не хочу быть сыном Сталина». Теперь вызова не было. Был человек, который знает себе цену — и которому не нужно её доказывать.