Лехт ушёл. Это факт. Но сеть осталась. Каск, Лийв, двое курьеров, неизвестный в порту. Шестнадцать бывших ополченцев с оружием. Где-то среди них связной, который знает больше, чем Карк. Связной, который выведет на заказчика.

Пс: И-180–3 это бортовой номер, а не модификация.

7 января 1940 года. Подмосковье, Центральный аэродром

Машина свернула с Ленинградского шоссе, и Сергей опустил стекло. Холод ударил в лицо, но с ним пришёл запах. Бензин, отработанное масло, что-то горелое от дальних ангаров. Лётное поле белое, плоское, только посередине чёрная полоса укатанного снега уходила к горизонту.

В той жизни он видел аэродромы другими. Бетон, разметка, светотехника. Здесь всё проще: укатанный снег, деревянные вешки по краям, ветроуказатель на шесте. И всё равно летают.

Смушкевич ждал у третьего ангара. Невысокий, плотный, в шинели с генеральскими петлицами. Рядом двое в лётных комбинезонах: молодой, черноволосый, с нашивками младшего лейтенанта, и другой, постарше, широкоплечий, в меховой куртке поверх комбинезона. Шлем в руке, лицо обветренное, красное от мороза.

Чкалов.

Сергей узнал его сразу. Не по фотографиям из газет, по чему-то другому. По тому, как стоял: расслабленно и собранно одновременно, как человек, готовый в любую секунду прыгнуть в кабину.

Машина остановилась. Власик вышел первым, огляделся. Охрана рассредоточилась у ангара, трое, в штатском, руки в карманах. Ветер с поля бросал в лицо мелкую снежную крупу.

Сергей шагнул на бетон. Подошвы скрипнули по ледяной корке.

— Товарищ Сталин. — Смушкевич козырнул. Левая рука, как всегда, чуть на отлёте, правую прятал. Сгибалась плохо после Испании, три операции не помогли. — Готовы к показу.

— Показывайте.

Вошли в ангар. Гулко, холодно, пахнет железом и смазкой. Под потолком тусклые лампы, свет падает конусами, не достаёт до углов. В дальнем конце ангара стояли ещё две машины, накрытые брезентом. Техники возились у верстаков, не поднимая голов.

Самолёт стоял в центре, на низких козлах. Маленький, хищный, серебристый. Короткий фюзеляж, широкие крылья, красные звёзды на плоскостях. На борту номер: 180−3.

Чкалов подошёл первым. Провёл ладонью по капоту. Жест не показной, машинальный, как гладят лошадь перед тем, как сесть в седло.

— Третий экземпляр, — сказал он. Голос глуховатый, с хрипотцой. — Первые два списали. Один в землю, второй на стенде развалился. Этот другой.

— Что изменили?

— Мотор.

Чкалов обошёл машину, остановился у капота, откинул боковую панель. Внутри переплетение трубок, проводов, тускло блестящий металл цилиндров. Двигатель выглядел новым, без потёков масла и следов эксплуатации.

— Был М-87, дохлый. Этот М-88, форсированный. Тысяча сто сил вместо девятисот пятидесяти. Компрессор переделали, подшипники усилили. И масляная система другая, не закипает на вираже.

Сергей подошёл ближе. Заглянул в нутро машины. Запах масла, резины, чего-то химического. Краска, наверное, свежая.

— Летали?

— Двенадцать часов. Вчера крайний раз.

— И?

Чкалов закрыл панель. Щёлкнул замок.

— На пяти тысячах даёт пятьсот семьдесят. Вертикаль пятнадцать метров в секунду. Потолок одиннадцать. Крутится хорошо, на пикировании не срывается. Управление мягкое, не то что «ишак».

— Против «мессера»?

Чкалов помедлил. Посмотрел на Смушкевича, потом обратно на Сергея.

— На горизонтали равны. На вертикали мы лучше. Скороподъёмность выше, разгон быстрее. Но это в идеале. В бою всё решает не машина.

— А что?

— Кто первый увидел. Кто первый зашёл в хвост. Кто не растерялся.

Сергей кивнул. Обошёл самолёт, остановился у хвоста. Руль направления, обтянутый полотном, чуть колыхался от сквозняка.

— Вооружение?

— Четыре ШКАСа. Можно два ШВАК вместо двух, Поликарпов чертежи сделал. Но ШВАК тяжёлый, центровка меняется.

— Что лучше?

Чкалов задумался. Потёр подбородок перчаткой.

— Зависит от цели. По истребителю хватит ШКАСов, их скорострельность выше. По бомбардировщику нужен ШВАК, двадцать миллиметров пробивают броню. В идеале два варианта: лёгкий и тяжёлый. Но это две машины на производстве, наркомат не потянет.

Смушкевич стоял чуть в стороне, слушал. Молодой лейтенант у стены переминался с ноги на ногу. Замёрз или нервничал.

— Когда в серию? — спросил Сергей.

Чкалов посмотрел на Смушкевича. Тот кашлянул.

— Проблема в моторе. М-88 штучный. Запорожье даёт двадцать в месяц, нужно полторы сотни. До лета не выйдем.

— Значит, не выйдем.

Тишина. Где-то капала вода. С крыши, наверное. Снег подтаивал от тепла ламп.

Сергей обошёл самолёт. Провёл пальцем по кромке крыла. Металл холодный, гладкий, заклёпки плотные, швы ровные. Машина выглядела готовой, не опытной.

— Валерий Павлович.

Чкалов повернулся.

— Покажите в воздухе.

Чкалов не улыбнулся, но глаза изменились. Зажглись изнутри, как зажигаются у человека, которому предложили любимое дело.

— Есть.

Он кивнул молодому лейтенанту. Тот метнулся к воротам ангара, распахнул створки. Свет ударил внутрь, белый, зимний, резкий. Техники уже выкатывали машину, упираясь в стойки шасси.

Чкалов надел шлем, застегнул ремешок под подбородком. Влез на крыло, опустился в кабину. Движения отточенные, экономные. Тысячи раз повторённые.

Сергей вышел из ангара следом за Смушкевичем. Ветер усилился, нёс позёмку. Небо серое, низкое, но видимость хорошая. Километров пять, может, семь.

Мотор кашлянул, выбросил сизый дым, застучал неровно. Потом выровнялся, загудел. Винт превратился в прозрачный диск. Машина качнулась на козлах, техники убрали упоры.

Чкалов порулил к полосе. Хвост приподнялся, нос опустился. Самолёт двигался легко, почти танцуя на узкой колее шасси.

— Грунт, — сказал Смушкевич негромко. — На грунте эта колея беда. Любая колдобина, и машина на крыле.

— Знаю. Он говорил.

Самолёт остановился в начале полосы. Замер на секунду, потом рванулся вперёд. Снежная пыль полетела из-под колёс. Скорость нарастала быстро, хвост оторвался от земли почти сразу. Сто метров, двести. На трёхстах колёса перестали касаться снега.

Машина ушла вверх. Круто, почти вертикально. Мотор ревел на форсаже, дым тянулся за хвостом тонкой струйкой.

— Пятнадцать метров в секунду, — сказал Смушкевич. — Он не преувеличивал.

Сергей следил за самолётом. Точка в сером небе, уменьшающаяся с каждой секундой. Потом она перестала уменьшаться, начала расти. Чкалов разворачивался.

Машина вышла из разворота и пошла над полем. Низко, метрах в пятидесяти. Рёв мотора накрыл аэродром, заставил техников пригнуться. Промелькнула серебристая тень, ударил ветер от винта.

Сергей не шелохнулся.

Чкалов заложил вираж. Крыло встало вертикально, почти касаясь земли. Прошёл вокруг ангара, выровнялся, ушёл вверх. Снова набор, снова разворот.

— Сейчас будет бочка, — сказал Смушкевич.

Самолёт перевернулся вокруг своей оси. Раз, другой, третий. Легко, без рывков, словно скользил по невидимым рельсам. Потом пике, выход у самой земли, снова набор.

Пятнадцать минут. Чкалов показал всё: виражи, бочки, петли, боевой разворот. Машина слушалась его, как продолжение тела. Ни одного лишнего движения, ни одной ошибки.

Посадка. Самолёт коснулся полосы мягко, без подскока. Пробежал двести метров, развернулся, порулил к ангару. Мотор стих, винт замер.

Чкалов вылез из кабины. Стянул шлем, пригладил волосы. Лицо раскраснелось, но дыхание ровное.

— Хорошая машина, — сказал он, подойдя. — Жалко, что не успеем.

Сергей молчал. Смотрел на самолёт, на лётчика, на серое небо над ними.

Он знал то, чего не знал никто. В июне сорок первого немцы уничтожат тысячу двести самолётов в первый день. Большинство на земле. Те, что взлетят, будут драться на «ишаках» и «чайках» против «мессеров». Один к трём, иногда один к пяти. И всё равно будут драться.