— Двадцать два это мало. У нас было превосходство, поляки не бомбили наши аэродромы. Но если представить противника, который бомбить умеет и будет…

Не закончил. Смушкевич прошёл Испанию, знал, что значит потерять самолёты на стоянках. Кондор бомбил республиканские аэродромы именно так: рассвет, налёт, тридцать секунд, и половина эскадрильи горит, не взлетев.

— Товарищ Сталин. Вы говорите о немцах.

Смушкевич понимал, о чём речь.

— Я говорю о любом противнике с сильной авиацией. Немцах, японцах, неважно. Вопрос один: как сохранить самолёты при внезапном ударе по аэродромам?

— Рассредоточение.

Смушкевич сказал это сразу.

— Маскировка. Запасные площадки. В Испании мы это поняли ещё в тридцать седьмом, но там ресурсов не было. Здесь есть.

— Тогда почему аэродромы западных округов стоят впритык к границе, кучно, без капониров, без маскировки?

Смушкевич помедлил.

— Потому что строили по мирным нормам. Близко к границе: быстрее долететь до целей. Кучно: проще снабжать. Без капониров: дешевле. Мирное время, зачем?

— Затем, что мирное время заканчивается одним утром. И тогда всё, что стоит кучно и близко, горит в первый час.

Тишина. Смушкевич смотрел на него тем же взглядом, каким смотрел Шапошников неделю назад. Человек за столом говорил о будущей войне не как о возможности, а как о расписании.

— Мне нужна директива. От вас, как командующего ВВС. Три пункта. Первый: все аэродромы западных округов, провести рекогносцировку запасных площадок. На каждый основной аэродром минимум два запасных, на удалении десять-двадцать километров. Грунтовые, замаскированные, с укрытиями для самолётов.

— Капониры?

— Для начала земляные. Не бетон, бетона и на доты не хватает. Земляной капонир это экскаватор, два дня, и самолёт укрыт от осколков. На каждом аэродроме капониры для всех машин. Не стоянка на открытом поле, где одна бомба накрывает три самолёта, а рассредоточение.

— Это потребует…

— Экскаваторов, рабочих и приказа. Экскаваторы найдём, рабочих тоже. Приказ ваш.

Смушкевич выпрямился.

— Второй пункт. Новые аэродромы строить не у границы. Отнести вглубь, пятьдесят, семьдесят километров от рубежа. Близко к границе только площадки подскока, для дозаправки и перевооружения. Основные базы в глубине, где их труднее достать.

— Авиация потеряет время на подлёт к линии фронта.

— Десять, пятнадцать минут на скорости четыреста. Это цена за то, что аэродром останется цел. Приемлемая.

Смушкевич не спорил. Знал, что десять минут подлёта ничто по сравнению с потерей эскадрильи на стоянке.

— Третий пункт. Учения. Раз в квартал, отработка рассредоточения. По тревоге: перебазирование полка на запасной аэродром за два часа. Кто не уложился, повторяет, пока не уложится.

— Когда начинать?

— Директиву до конца ноября. Рекогносцировку запасных площадок до февраля. Капониры до мая. К лету сорокового все аэродромы западных округов должны иметь запасные площадки и укрытия.

Смушкевич достал полевую книжку. Тонкая, в кожаной обложке, лётная. Писал быстро, крупным почерком.

— Яков Владимирович.

— Да, товарищ Сталин.

— Это не каприз. Я не знаю, когда начнётся война. Может, через год. Может, через два. Но когда начнётся, первый удар придётся по аэродромам. Это дешевле и эффективнее, чем бить по войскам. Уничтожить авиацию на земле, и дальше бомбить без сопротивления. Любой грамотный штабист так поступит.

— Я знаю. Я так делал сам, на Халхин-Голе. Мы разнесли японские аэродромы в первый же день.

Смушкевич сказал это спокойно.

— Вот именно. Теперь представьте, что кто-то сделает то же самое с нами.

Смушкевич закрыл книжку.

— Директива будет к двадцать пятому.

— Хорошо. И ещё одно. По штурмовику. Когда Ильюшин закончит новый проект, двухместный, с АМ-38, с ВЯ-23, его нужно пускать в серию без волокиты. Не два года согласований, а быстро. Подготовьте завод.

— Восемнадцатый, Воронеж?

— Да. Пусть начинают переоснащение под новую машину. Когда чертежи придут, чтобы цех был готов.

Смушкевич встал. Одёрнул гимнастёрку. Походка лёгкая, пружинистая. Лётчик, даже с изувеченной рукой, ходит иначе, чем пехотинец. Вышел.

На столе осталась фотография: Ильюшин забыл один снимок, или оставил намеренно. Тяжёлая машина на осеннем аэродроме, тёмная на фоне серого неба. Горб кабины, короткие крылья, массивные стойки шасси. Некрасивый самолёт. Но под этим горбом броня, а за бронёй два человека.

22 ноября 1939 года. Москва, Можайское шоссе

Шофёр Ухабов вёл «паккард» ровно, шестьдесят, не больше. Мокрая дорога, ноябрь, фонари через сто метров, между ними темнота. Стеклоочистители двигались медленно, размазывая снежную кашу по лобовому стеклу.

Сергей сидел на правом заднем, на откидном сиденье-страпонтене. При стрельбе спереди закроет Власик, при стрельбе сзади закроет спинка заднего дивана. Между ними пустое пространство салона. Власик нервничал, когда нарушался порядок.

Сам Власик сидел впереди, рядом с водителем. Девяносто кило веса, наган под полой шинели. Позади «паккарда» шли два ЗИС-101, чёрные, одинаковые, по четыре человека в каждом. Восемь охранников, все с ППД, кобуры расстёгнуты. Кортеж из трёх машин, стандарт. Иногда пускали два кортежа по разным маршрутам, но сегодня Власик решил: один, по Можайскому. Дорога проверена утром, посты расставлены, жители домов вдоль маршрута, все в картотеке.

Сергей думал о Вознесенском. Завтра утром совещание по плану промышленного производства. Вознесенский прислал записку в сорок страниц, половину Сергей успел прочитать. Цифры хорошие, выводы нет. Не хватает запаса. Военная промышленность работает на мирный план, а нужен мобилизационный. Нужно…

Удар.

Земля прыгнула, «паккард» качнулся вправо, как корабль на волне. Скрежет, визг металла по асфальту. Машину повело. Ухабов вцепился в руль, но рулить было нечем: правое переднее колесо разлетелось. Диск, резина, ступица, всё разом. Обод ударил в асфальт, высекая искры. «Паккард» проехал ещё метров двадцать на трёх колёсах и сел носом в бордюр, перегородив полосу.

Тишина. Секунда. Полторы.

Потом выстрелы.

Очередь. Короткая, хлёсткая, с левой стороны, из-за деревьев. Пули ударили в дверь, в крышу. «Паккард» не бронированный, листовая сталь, как консервная банка. Одна прошла через заднее стекло, другая через переднюю стойку. Осколки стекла посыпались на Сергея, мелкие, острые.

Власик среагировал раньше, чем Сергей успел понять, что происходит. Развернулся, перегнулся через спинку сиденья и навалился сверху, вдавливая Сергея в пол. Девяносто кило веса. Рука с наганом наружу, в разбитое окно.

— Лежать!

Рявкнул он. Не Сергею, водителю. Ухабов уже лежал: сполз под руль, накрыл голову руками.

Из ЗИСов охрана высыпала за три секунды. Восемь человек: четверо влево, к деревьям, откуда стреляли, четверо к «паккарду» в оцепление. ППД работали короткими, бах-бах-бах, прочёсывая темноту. Ответная стрельба с той стороны стихла на секунду и возобновилась: одиночные, из другой точки. Двое стреляли, минимум.

Сергей лежал на полу «паккарда», прижатый телом Власика. Лицо в ковровое покрытие, запах бензина, масла, мокрой шерсти. Стёкла на спине, мелкие, колкие. Власик дышал тяжело, рывками, но не двигался, держал, пока не затихнет.

Время остановилось. Секунды растянулись в минуты. Стрельба, хлопки, визг рикошетов, чей-то крик. Длилось, может, сорок секунд. Может, минуту.

Потом тишина. Настоящая, плотная.

— Старшой!

Крик снаружи.

— Чисто! Один лежит, второй побежал к забору!

Власик поднялся. Лицо белое, ни кровинки, но руки спокойные.

— Живы?

— Жив.

Сергей сказал это ровно. Голос ровный. Удивился этому: изнутри трясло.

— Не двигайтесь.

Вышел. Хлопнул дверью, или тем, что от двери осталось. Сергей слышал его голос, резкий, командный, как на плацу: «Туда! Двое к забору! Перекрыть! Живым!»