Сергей остался один.

На столе докладная с пометками, таблица «А-34 vs Pz.III», записка о Саенко и Гринберге. И цифра, написанная на чистом листе, триста.

Триста танков, у которых ломается коробка передач. Экипажи будут бить кулаком по рычагу, чтобы воткнуть третью. Механики-водители выучат наизусть инструкцию по замене шестерён в поле, потому что инструкция — это их жизнь.

Но это триста танков с наклонной бронёй, которую не берёт немецкая тридцатисемимиллиметровка. С пушкой, которая пробивает «тройку» на полтора километра. С дизелем, который не вспыхивает от первой пули. С широкими траками, которые идут по снегу там, где «тройка» застрянет.

Хватит, чтобы не проиграть в первый день. Хватит продержаться, пока станки встанут, шестерни пойдут нормальные, коробки заменят, и машина станет тем, чем должна быть. Лучшим средним танком Второй мировой войны.

Если Кошкин доживёт.

Сергей сложил докладную. Написал на обложке: «А-34. Серия. Контроль — еженедельно.» Поставил дату. Отдал Поскрёбышеву.

Взял следующую папку.

Казанский вокзал, перрон, половина второго дня.

Кошкин стоял у вагона, курил. Последнюю перед дорогой. Снег валил крупными хлопьями, таял на рукаве пальто, превращался в тёмные пятна. Поезд на Харьков отходил в два, до отправления двадцать минут.

Папка под мышкой, теперь с новыми бумагами: записка о командировке Саенко и Гринберга, подписанная Сталиным, список условий на трёх страницах блокнота, и одна цифра в памяти. Триста. К лету сорок первого. Восемнадцать месяцев. Можно успеть. Нужно успеть.

Он затушил окурок о край урны, бросил. Поднялся в вагон. Плацкарт, третья полка у окна. Сумка на багажную сетку, пальто на крючок. Сел, достал блокнот. Открыл на странице с условиями, перечитал.

Паспорта трансмиссии. Ремкомплекты по два. Инструкция с рисунками. Учебный фильм. Замена в войсках по мере поступления станков. Саенко, термист. Гринберг, технолог. Врач, до конца недели. Не мёрзнуть в танке. Триста машин.

Всё решаемо. Паспорта — дело техники, бланк, печать, подпись ОТК. Ремкомплекты просчитать, заказать, упаковать. Инструкция, нарисует Федотов, у него рука лёгкая, чертежи как в учебнике. Фильм, договорится с киногруппой, снимут за неделю. Саенко и Гринберг, письмо на Ижорский и «Большевик», со ссылкой на записку Сталина, отпустят. Врач, сходить, анализы сдать, послушают, постучат, скажут: переутомление, отдохните. Отдохнуть некогда, но анализы сдать можно.

План по месяцам. Январь — десять машин. Февраль — пятнадцать. Март — двадцать. К маю пятьдесят. Дальше темп: летом по десять-двенадцать, осенью по двадцать. К июню сорок первого выйдет на нужную цифру. Можно, если люди не подведут, если станки придут, если он сам не подведёт.

Поезд тронулся. Мягко, почти незаметно. За окном Казанский вокзал поплыл назад, потом Москва, серая, заснеженная, с трамваями и очередями, с Кремлём вдали, с куполами церквей, припорошёнными снегом. Москва, где в кабинете с картой на стене человек, который знает, когда начнётся война, сказал: «Запускайте».

Кошкин закрыл блокнот. Прислонился к стенке вагона. Закрыл глаза.

Четырнадцать поломок. Триста танков. Восемнадцать месяцев.

Успеем. Если Бог даст. Если железо выдержит. Если люди не сломаются.

Успеем.

За окном мелькали столбы, леса, деревни. Поезд набирал скорость. Харьков через ночь, завод через день, работа через час после возвращения.

Танк ждать не будет.

30 ноября 1939 года. Москва, Кремль

Вознесенский пришёл с двумя портфелями. Сергей видел его дважды на заседаниях Совнаркома и один раз на приёме в честь годовщины Октября, мельком, через зал, рукопожатие и три фразы. Но записку в сорок страниц прочитал целиком, и записка сказала о человеке больше, чем рукопожатие.

Тридцать шесть лет. Председатель Госплана, самый молодой в правительстве. Ленинградец, экономист, в тридцать три заместитель председателя Совнаркома. Карьера, от которой у других заняла бы жизнь. Очки в тонкой оправе. Костюм неновый, но чистый, воротничок накрахмален. Сидел ровно, как на экзамене, не откинувшись в кресле.

Портфели положил на стул рядом, не на стол. Дистанция. Сел ровно, руки на коленях. Ждал.

— Николай Алексеевич, я прочитал вашу записку, — сказал Сергей. — Цифры хорошие. Выводы — нет.

Вознесенский не дрогнул. Другой бы начал оправдываться или переспрашивать. Этот подождал секунду, спросил:

— Что именно не устраивает?

— План промышленного производства на сороковой год. Двадцать шесть процентов роста по тяжёлой промышленности. Шестнадцать по оборонной. Хорошие цифры. Реалистичные. Проблема в другом: это мирный план.

— Мирный?

— Мирный. Построен из допущения, что производство идёт в нормальном режиме, заводы стоят на своих местах, снабжение не прерывается, рабочие ходят на смену. Всё правильно… пока правильно. А если нет?

Вознесенский снял очки, протёр стекло. Жест не нервный, привычный, дающий секунду на размышление.

— Вы говорите о мобилизационном варианте.

— Говорю.

— Мобилизационный план существует. Мобплан двадцать три, утверждён в марте. Перевод промышленности на военные рельсы: танки вместо тракторов, снаряды вместо кастрюль. Сроки перехода: от трёх до шести месяцев в зависимости от отрасли. По нему работают все наркоматы.

— Я знаю. Читал. Хороший план, если война начнётся по расписанию. Угрожаемый период, мобилизация, развёртывание. Три-шесть месяцев на перестройку. А если не будет трёх месяцев?

Вознесенский надел очки. Смотрел внимательно, не настороженно, а именно внимательно. Считал.

— Что вы имеете в виду?

Сергей встал. Подошёл к карте. Провёл ладонью по западной границе: от Мурманска до Одессы. Долгая линия, четыре тысячи километров.

— Назовите мне заводы, которые стоят западнее линии Ленинград, Москва, Тула, Харьков.

Вознесенский не стал доставать документы. Знал наизусть.

— Авиационные: номер двадцать один в Горьком, это восточнее. Но номер сорок три в Киеве. Номер сто тридцать пять в Харькове. Номер двадцать девять в Запорожье, моторный, делает двигатели для всей фронтовой авиации.

— Дальше.

— Танковые: Харьковский паровозостроительный, завод сто восемьдесят три, Кошкин. Кировский в Ленинграде. Мариупольский, броневой лист.

— Дальше.

— Артиллерийские: «Большевик» в Ленинграде. Номер тринадцать в Брянске. Пороховой в Шостке. Патронный в Луганске. — Он перечислял ровно, как читал ведомость, завод за заводом, город за городом. — Оптико-механический в Ленинграде: прицелы, бинокли, перископы. Подшипниковый в Москве, единственный в стране. Электротехнические: Харьков, Запорожье, Днепропетровск.

— Достаточно, — сказал Сергей. — Теперь ответьте на один вопрос. Что произойдёт с промышленным производством, если в первые недели войны мы потеряем территорию западнее этой линии?

Тишина. За окном едва слышно шуршал снег. Вознесенский провёл пальцем по переносице. На этот раз медленнее.

— Потеря шестидесяти-шестидесяти пяти процентов производства алюминия. Сорок-сорок пять процентов стали. Тридцать пять процентов производства вооружений. Авиамоторный завод в Запорожье: это треть двигателей. Харьков: половина танков. Ленинград: четверть артиллерии.

— А подшипниковый?

— Московский ГПЗ-1. Единственный. Восемьдесят процентов подшипников в стране.

— Если он встанет?

— Встанет всё. Танки, самолёты, станки, паровозы. Подшипник: деталь, без которой не крутится ничего.

Сергей вернулся к столу. Сел. Сцепил пальцы.

— Николай Алексеевич, мне нужен другой план. Не вместо мобилизационного, в дополнение к нему. План перемещения промышленности.

Вознесенский молчал. Не от непонимания, а от масштаба.

— Перемещения, — повторил Сергей. — Для каждого крупного завода западнее линии Москва, Тула, Воронеж. Список того, что можно вывезти: оборудование, кадры, задел. Для каждого: площадка на Урале, в Сибири, в Средней Азии. Маршрут, железнодорожный, с указанием пропускной способности узловых станций. Сроки демонтажа, погрузки, перевозки, развёртывания на новом месте.