Тевосян понимал. Не знал откуда, но понимал, что время не просто ограничено, а отсчитывается.

— Ещё одно. Тевосян, когда вернётесь в Берлин, обратите внимание на буровое оборудование. Нужны буровые установки для глубокого бурения, до ста метров. Две-три штуки. Для геологоразведки.

Тевосян не спросил зачем. Записал.

— И подшипники.

Микоян добавил, не поднимая головы от листка с цифрами:

— Шведский «Эс-Ка-Эф», Гётеборг. Шарикоподшипники и роликовые. У нас дефицит хронический, каждый танк и каждый самолёт стоит на подшипниках. Закажу отдельно.

Сергей поставил точку. Список вырос до девяти позиций. Девять дыр в промышленности, каждая из которых стоила жизней. Зуборезные станки: трансмиссия А-34, которая не сломается в бою. Шлифовальные: стволы, которые не разорвёт после сотого выстрела. Токарные автоматы: взрыватели, которые сработают, а не заклинят. Пьезокварц: рации, которые не уплывут с частоты посреди боя. «Бофорс»: небо, закрытое от бомбардировщиков.

Девять позиций. Тонна золота. Год времени.

— Всё. Микоян, список с ценами и сроками мне на стол к пятнице. Тевосян, по немецким заказам ежемесячный доклад: что отгружено, что задерживается, кто саботирует. Свободны.

Встали. Микоян собрал листки, Тевосян папку. Стулья скрипнули по паркету. У двери Тевосян обернулся.

— Товарищ Сталин.

— Да.

— В Берлине… немцы показывают охотно. Заводы, технологии, станки. Всё показывают. Это настораживает.

Сергей посмотрел на него. Инженер видит суть. Немцы показывают, потому что уверены: скоро всё это не будет иметь значения. Через год, через два они придут и заберут. И станки, и заводы, и страну.

— Берите всё, что показывают. И записывайте всё, что видите. Каждый чертёж, каждый допуск, каждую марку стали. Пригодится.

Тевосян молча вышел. Микоян задержался на полшага.

— Золото. Новое месторождение. Это серьёзно?

Он сказал это тихо, почти шёпотом.

— Серьёзно.

— Дальстрой знает?

— Нет. И не должен.

Микоян прищурился чуть сильнее. Секунду смотрел на Сергея, потом кивнул.

Золото, о котором не знает НКВД. Другой уровень разговора.

— Понял.

Он вышел. Дверь закрылась тихо, без щелчка. Только лёгкий шорох по ковру.

Лист со списком лежал на столе, исчёрканный, с пометками. Девять позиций, два канала оплаты: немецкий кредит и золото. Два нейтральных рынка: Швеция и Швейцария. Один враждебный, но пока торгующий: Германия.

За окном серый кремлёвский двор. Часовой сменился, новый встал на пост, поправил шинель. Шаги по брусчатке, чёткие, размеренные.

Убрал список в сейф. Тяжёлая дверца щёлкнула, замок провернулся с глухим стуком. Достал следующий документ из стопки. Записка Шапошникова: соображения по укреплению новой западной границы. Первая страница, первый абзац: «Оборонительные сооружения на линии Буга следует проектировать с учётом опыта, полученного при изучении финских укреплений…»

Карбышев. Доты. Бетон. Ещё один разговор. Ещё один список.

Поскрёбышев давно ушёл. В приёмной горела одна лампа. За окном пустая площадь и ноябрьская тьма. Где-то далеко прогудел паровоз, звук протяжный, одинокий.

15 ноября 1939 года. Москва, Кремль

Карбышев разложил на столе три чертежа: финские, свежие, снятые инженерными частями после капитуляции гарнизона. Доты линии Маннергейма: фронтальный, продольный разрез, план сверху. Карандашные линии, проставленные размеры, пометки красным. Бумага шуршала под его пальцами.

Рядом лежала карта. Западная граница от Балтики до Карпат, новая, сентябрьская. Линия Буга выделена синим. Шапошников прочертил её три дня назад, когда готовил записку.

Сам Шапошников сидел справа. Спина ровная, папка на коленях. Карбышев слева, в инженерной форме. Пальцы измазаны тушью, под ногтями чернота.

Шапошников умел думать, как воевать. Карбышев умел строить.

— Борис Михайлович, начните вы.

Шапошников открыл папку. Страницы зашелестели.

— Записка «О системе укреплений на новой западной границе». Основные положения. Первое: старую линию укрепрайонов, от Карельского перешейка до Одессы, сохранить в полном объёме. Не разоружать, не консервировать. Гарнизоны сокращённые, но на месте. Вооружение в казематах.

Сергей кивнул. В другой истории именно это погубило оборону: старые УРы разоружили, новые не достроили. Между двумя линиями пустота, в которую вошли немецкие танки.

— Второе. Новая линия укреплений по рубежу Буга, от Бреста до Львова. Не сплошная, а узловая. Укрепрайоны на ключевых направлениях: Брест, Ковель, Владимир-Волынский, Рава-Русская, Перемышль. Между ними полевые позиции, подготовленные заблаговременно.

— Глубина?

— Основная полоса, десять-пятнадцать километров. Вторая полоса на удалении тридцать-сорок. Между ними противотанковые рвы, минные поля, заграждения.

— Дмитрий Михайлович.

Сергей повернулся к Карбышеву.

— Что по финским дотам?

Карбышев придвинул чертежи.

— Финны строили двадцать лет и строили с умом. Вобан бы одобрил: принцип тот же, что в семнадцатом веке. Перекрёстный огонь, мёртвые пространства, эшелонирование. Только материал другой. Основные выводы.

Ткнул карандашом в разрез.

— Первое. Толщина стен, полтора-два метра железобетона. Потолок, два метра. Наша гаубица Б-4, двести три миллиметра, бьёт прямым попаданием, дот выдерживает три-четыре снаряда. Пятый пробивает, но это пять снарядов калибра двести три. Много.

— Второе. Фланкирующий огонь. Амбразуры не смотрят на противника, смотрят вбок, вдоль рва или вдоль проволоки. Атакующий бежит на дот, а огонь сбоку, из соседнего. Мёртвая зона перед амбразурой, пять метров. Подойти и заткнуть почти невозможно.

— Третье. Подземные ходы. Доты соединены между собой траншеями полного профиля, а ключевые подземными галереями. Выбил один, гарнизон отошёл по галерее, занял запасной.

— Это можно повторить?

Карбышев помедлил. Взгляд в сторону, пальцы застыли на чертеже. Считал.

— Повторить нет. Финны строили двадцать лет. У нас столько нет. Но использовать принципы да. Фланкирующий огонь, укрытые ходы сообщения, толщина стен. Это, в сущности, учебник, первый курс Академии, я сам читаю этот раздел. Беда в том, что наши проектировщики учебник не открывали.

— Что не хватало?

— Наши довоенные УРы, Минский, Мозырский, Коростенский, проектировались под фронтальный огонь. Амбразура смотрит на противника. Танк подъезжает, бьёт прямой наводкой в амбразуру, всё, дот молчит. Финны это поняли и повернули амбразуры на девяносто градусов. Элементарное решение. Мы его не применяли.

— Теперь применим.

— Если дадите время и бетон.

— Сколько?

Карбышев достал из кармана записную книжку. Потрёпанная, с загнутыми углами, исписанная мелким почерком.

— Один дот. Казематированный, на два-три орудия, с фланкирующим огнём и ходом сообщения. Четыреста-пятьсот кубометров бетона, тридцать-сорок тонн арматуры. Три-четыре месяца работы.

Он перевернул страницу.

— Один укрепрайон: пятьдесят-семьдесят дотов, плюс полевые укрепления. Пять укрепрайонов на линии Буга: триста, триста пятьдесят дотов. Итого: сто пятьдесят, сто семьдесят тысяч кубометров бетона. Двенадцать, четырнадцать тысяч тонн арматуры.

Цифры были большие. Не запредельные: СССР заливал бетон миллионами кубов, Днепрогэс сожрал больше. Но на фоне всех остальных строек заметные.

— Срок?

— Если начнём в январе… К осени сорокового первая очередь, процентов сорок. Полная готовность весна-лето сорок первого. При условии, что людей и материалов хватит.

Весна-лето сорок первого. Впритык. Месяц-два до двадцать второго июня.

Но даже сорок процентов это сто сорок дотов на направлениях главных ударов. Сто сорок бетонных коробок, которые нужно обходить, давить или забрасывать по одной. Каждый дот это часы задержки. Часы, за которые отходит пехота, перебрасываются резервы, разворачивается артиллерия.