— Рекомендации. Четыре направления. Первое: связь. Мы проиграем любое сражение, если цикл управления останется четыре часа. Нужно довести до часа, максимум. Это рации в каждом танке, в каждом батальоне, радиосеть от дивизии до армии. Промышленность не справляется, значит, нужно закупать, лицензировать, строить новые заводы. Это приоритет выше танков и самолётов.

Сергей не перебивал. Найдёнов уже работал: радиозаводы строились, кварц заказан, первые станции выходили на испытания. Тухачевский не знал деталей и пришёл к тому же выводу с другой стороны.

— Второе: доктрина. Нужно учить командиров принимать решения. Не выполнять приказы, а принимать решения. Это ломает всю систему подготовки. Академия, курсы «Выстрел», штабные учения, всё нужно переделать. Сейчас мы учим: получил приказ, выполнил. Нужно учить: получил задачу, решил сам, доложил результат.

— Сколько времени на переучивание? — спросил Шапошников.

— Честно? Пять лет. У нас их нет. За полтора можно подготовить верхний эшелон: командиров дивизий, корпусов, армий. Если ниже, командиры полков и батальонов, останутся прежними, эффект будет половинчатым. Но половина лучше, чем ничего.

— Третье?

— Глубина обороны. Немцы ломают первую линию за часы. Одна линия, значит, никакой обороны. Нужны три-четыре полосы, с промежутками десять-пятнадцать километров. Танковые резервы не на линии, а за ней, в двадцати-тридцати километрах от передовой. Задача: контрудар во фланг прорвавшемуся клину, когда он растянется и оторвётся от пехоты.

Шапошников поднял голову.

— Это противоречит текущей доктрине. Текущая доктрина: войска у границы, оборона на линии, контрнаступление в первые дни.

— Текущая доктрина написана для другой войны, — ответил Тухачевский. Голос ровный, без вызова. — Для войны, где противник наступает широким фронтом, медленно, с пехотой впереди. Немцы так не воюют. Они бьют кулаком, а не ладонью. Войска у границы, значит, войска в первом котле.

Тишина. Шапошников записывал.

— Четвёртое, — сказал Тухачевский. — И самое сложное. Нужно допустить, что первый удар мы пропустим. Что приграничное сражение может быть проиграно. Что придётся отходить.

Слово повисло в кабинете. В армии, воспитанной на лозунгах о победе малой кровью на чужой территории, «отходить» звучало почти как измена.

— Организованный отход не поражение, — продолжил Тухачевский, — это манёвр. Размен пространства на время. У нас есть пространство: пятьсот километров от Буга до Днепра, тысяча от Буга до Волги. Немцы при каждом километре продвижения теряют темп, растягиваются коммуникации, отстаёт снабжение, танки ломаются.

— Наша задача: не дать окружить, не потерять армию. Армия, которая отошла, но сохранила людей и технику, — это армия. Армия в котле — это пленные.

— Борис Михайлович, — обратился Сергей к Шапошникову. — Ваше мнение.

Шапошников встал. Подошёл к карте. Долго смотрел на синие стрелы, потом на красную линию обороны.

— По существу согласен. По форме: сложно. Доктрину отступления невозможно внедрить приказом. Командиры не примут. Политуправление тем более. Нас обвинят в пораженчестве.

— Не обвинят, — сказал Сергей. — Если сформулировать правильно. Не «отступление», а «манёвренная оборона». Не «отход», а «перегруппировка на заранее подготовленные рубежи». Не «потеря территории», а «размен пространства на сосредоточение резервов».

Шапошников чуть наклонил голову.

— Заранее подготовленные рубежи, — повторил он. — Значит, нужны промежуточные линии обороны. Не только Буг. Ещё Днепр, ещё Десна, ещё что-то между ними.

— Да. Карбышев работает над линией Буга. Промежуточные, следующий шаг. Не доты, не бетон. Полевые позиции, разведанные, с привязкой к местности. Чтобы дивизия, отходя, знала: через сорок километров подготовленный рубеж, окопы размечены, огневые позиции определены, сектора обстрела расчищены.

Тухачевский слушал, не вмешивался. Его дело, анализ и рекомендации. Решения не его уровень.

— По докладу, — сказал Сергей. — Первое: размножить в пяти экземплярах. Гриф «совершенно секретно». Рассылка: мне, Шапошникову, Тимошенко, Жукову, Ворошилову. Больше никому.

— Понял.

— Второе. На основе доклада учебное пособие для командующих округами. Без грифа «совершенно секретно», без прогноза по срокам и направлениям. Только метод. Что такое блицкриг, как выглядит, как противодействовать. Название: «Особенности ведения современных наступательных операций и меры противодействия». Срок к февралю.

— Сделаем.

— Третье. Штабная игра. Март, не позже. Тема: «Отражение массированного удара с западного направления». Красные обороняющиеся, синие наступающие по немецкому образцу. Синими командуете вы, Михаил Николаевич. Постарайтесь нас разгромить.

Тухачевский позволил себе тень усмешки.

— Постараюсь.

— Борис Михайлович, красными вы. Или кого назначите. Место: Генштаб. Участники, командующие округами лично. Не заместители, не начальники штабов.

Шапошников кивнул.

— И последнее. — Сергей встал. — Борис Михайлович, Михаил Николаевич, это лучшее из того, что я читал за три года. Передайте группе, Иссерсону, Василевскому, Баграмяну, благодарность. Лично от меня.

Тухачевский собрал папку. Офицеры, молча просидевшие всё совещание у стены, встали. Шапошников свернул свои записи.

Вышли по одному: сначала офицеры, потом Шапошников, последним Тухачевский. У двери задержался.

— Товарищ Сталин. Один вопрос не из доклада.

— Слушаю.

— Вы всё это знали. До моего доклада. Знали про клинья, про связь, про июнь. Я видел, вы не удивились ни разу. Ни одному выводу.

Сергей посмотрел на него. Тухачевский стоял в дверях, высокий, прямой, с папкой под мышкой.

— Знал, — сказал Сергей. — Но знать и доказать разные вещи. Вы доказали.

Тухачевский секунду смотрел на него. Кивнул. Вышел.

Сергей постоял у карты: синие линии на восток, на Минск, на Киев, на Ленинград. Потом снял шинель с вешалки и вышел следом. В коридоре догнал Шапошникова.

— Борис Михайлович. Пройдёмся до машины.

Тот не удивился. Пошли рядом, по длинному наркоматовскому коридору, мимо часовых, мимо портретов, мимо дверей чужих кабинетов.

— Штабная игра, — сказал Сергей негромко. — Это будет не учение. Это будет проверка. Если Тухачевский за синих разобьёт нас так, как мы боимся, значит, мы правы. Значит, нужно менять всё.

— А если не разобьёт?

— Значит, мы ошиблись. Но мы не ошиблись.

Вышли на крыльцо. Декабрьский воздух ударил в лицо, сухой, резкий. Машина Шапошникова стояла первой, за ней «паккард» с Ухабовым.

19 декабря 1939 года. Москва, Кремль

Карбышев привёз печку в портфеле.

Не в ящике, не на грузовике. В портфеле. Обычном, кожаном, потёртом на углах. Достал, поставил на стол перед Сергеем. Жестяная коробка, сантиметров тридцать на двадцать, высотой в ладонь. Разборная: стенки на защёлках, дверца с задвижкой, труба из трёх колен, каждое вкладывается в предыдущее. В сложенном виде плоский прямоугольник, помещается в вещмешок.

— Вес?

— Два килограмма двести. С трубой.

— Задержка, — сказал Сергей. В начале ноября он дал неделю. Прошло шесть.

— Первый образец был готов к десятому ноября, — ответил Карбышев ровно. Голос без оправданий, без виноватых интонаций. Констатация. — Испытания на Нахабинском полигоне показали: при ветре свыше пяти метров труба гасит пламя. Обратная тяга. Пришлось менять конструкцию колена.

Он достал из портфеля блокнот, раскрыл на странице с чертежом. Три варианта колена, карандашом, с размерами.

— Первый вариант: прямое колено, угол девяносто градусов. Простое в производстве, но при боковом ветре создаёт обратную тягу. Второй: колено с козырьком. Лучше, но козырёк забивается снегом, примерзает. Третий: двойное колено, S-образное. Ветер входит в первый изгиб, теряет скорость, выходит через второй. Работает при ветре до двенадцати метров.