Одевались долго. Галя не давала застёгивать пуговицы и настаивала на том, что сделает это сама, — в результате пуговицы были застёгнуты в неправильные петли, и Юле пришлось переделывать под видом «поправить воротник». Галя на это не купилась, но смирилась. Шапка надевалась три раза: первый — неровно, второй — Галя сняла сама и надела снова, третий — Юля отступила и оставила как есть.

На улице Галя сразу пошла к сугробу у забора, тому самому. Светлана двинулась следом. Сергей стоял на дорожке и смотрел.

Светлана учила Галю лепить снежки, Галя падала в снег и обнаруживала, что встать сложнее, чем упасть, Светлана поднимала её и тут же падала сама, нарочно, чтобы Гале не было обидно. Яков вышел с кружкой чаю, встал у крыльца. Юля пристроилась рядом, прислонилась плечом, он придержал её локоть.

Солнце садилось рано, по-декабрьски: в четыре уже потянуло синевой, тени стали длинными. Галины следы изрыли весь двор, хаотично, без логики, как бывает, когда идёшь не куда нужно, а просто идёшь.

— Темнеет, — сказала Юля.

— Ещё чуть-чуть, — сказала Светлана.

— Галя, пора.

— Ещё.

— Пора, пора.

Галю уводили с боем, но без слёз: Светлана пообещала приехать снова, на следующей неделе, и снова лепить снежки. Галя запомнила это обещание с точностью, которую Сергей успел за ней заметить: она не забывала ничего, что ей обещали, и всегда спрашивала потом.

Машина Якова ушла первой. Сергей стоял на крыльце и смотрел, как задние фонари исчезают за поворотом. Потом уехала Светлана, помахала из окна, крикнула что-то про следующие выходные.

Двор опустел.

Валентина убирала со стола. Охрана ходила по периметру, невидимая за деревьями. Снег лежал изрытый, в следах, с ямками от падений и дорожками, которые не вели никуда.

На перилах крыльца осталась Галина варежка. Синяя, шерстяная, совсем маленькая. Одна.

Сергей взял её, положил в карман. Завтра позвонит Юля, спросит. Нашёл, скажет он. Нашёл.

Он постоял ещё немного. Потом зашёл в дом.

5 декабря 1939 года. Москва, наркомат обороны

Тухачевский привёз работу сам. Не передал через адъютанта. Приехал лично, в половине девятого, с кожаной папкой и двумя офицерами из своей группы.

Сергей принял их не в Кремле, а в наркомате обороны, на Фрунзенской. Кабинет Ворошилова, одолженный на утро: длинный стол, портрет Ленина, карта Европы на стене. Ворошилов не обиделся. Давно смирился с тем, что Сталин, когда хотел говорить о войне, выбирал место, где ею пахло. Картами, табачным дымом, сапожной ваксой из коридора.

Кроме Тухачевского, Шапошников. Начальник Генштаба пришёл раньше всех, разложил свои бумаги, сел в углу. Слушатель, не докладчик. Но от него зависело, превратится ли доклад в директиву.

— Начинайте, — сказал Сергей.

Маршал встал. Два года назад его везли в расстрельный подвал. С тех пор он изменился: не постарел, а закалился. Глаза стали жёстче, движения скупее, слова точнее.

— Тема доклада: «Характер будущих операций вермахта на Восточном фронте», — начал он. — Работали два месяца. Материалы: польская кампания, данные разведки, трофейные документы из Кубинки, немецкие публикации, испанский опыт. Группа: полковник Иссерсон, комбриг Василевский, майор Баграмян. Я — руководитель.

Сергей отметил фамилии. Иссерсон, теоретик глубокой операции, написал книгу о польской кампании ещё до того, как пороховой дым развеялся. Василевский, штабист от бога. Баграмян. Хорошая группа.

— Главный вывод первый, — сказал Тухачевский. Открыл папку, но не смотрел в неё, знал текст наизусть. — Немцы не будут воевать с нами так, как воевали в восемнадцатом году. И не так, как мы планируем. Они будут воевать по-новому. Польша не исключение, а правило. Метод, который они обкатали и будут применять снова.

Он подошёл к карте. Достал из кармана указку, тонкую, деревянную, с медным наконечником.

— Суть метода. Первое: удар авиацией по аэродромам, узлам связи и штабам в первые часы. Не по войскам, по управлению. Цель: ослепить и оглушить. Лишить командования, связи и воздушного прикрытия до начала наземной операции.

Шапошников сидел неподвижно, карандаш не касался бумаги.

— Второе: танковые клинья. Не широким фронтом, а узкими, глубокими ударами. Танковые и моторизованные дивизии прорывают оборону на участке пятнадцать-двадцать километров и уходят в глубину на пятьдесят-семьдесят километров в сутки. Пехота не поспевает, и не должна. Её задача: расширять прорыв и добивать окружённых. Танки вперёд, пехота следом. Разрыв между ними: сутки, двое.

— А фланги? — спросил Шапошников.

— Фланги открыты. Намеренно. Немцы осознанно идут на риск: контрудар во фланг требует от обороняющегося тех же качеств, связи, скорости, координации. Если у обороняющегося этого нет, открытый фланг не слабость, а приглашение потратить силы впустую. Пока вы собираете контрудар, клин ушёл на сто километров и перерезал ваши коммуникации.

Указка двигалась по карте. Стрелы, синие, резкие, как скальпельные разрезы. Польша: два клина, с севера и юга, встреча у Варшавы. Восемнадцать дней.

— Третье, и это ключевое: скорость принятия решений. Мы измерили цикл управления по данным польской кампании. Время от обнаружения цели разведкой до удара по этой цели — двадцать-тридцать минут. У нас: четыре-шесть часов. Разница в десять-двенадцать раз.

— Почему? — спросил Сергей.

— Три причины. Первая: рация на каждой машине. Командир танка говорит с ротным, ротный с батальонным, батальонный с командиром дивизии. В реальном времени, голосом. Не флажками, не посыльными, не проводной связью, которая рвётся при первом обстреле. Голосом.

— Вторая?

— Делегирование. Немецкий командир батальона имеет право менять направление удара без согласования с дивизией. Видит слабое место и бьёт. Не ждёт приказа, не запрашивает разрешение. Командир роты, аналогично. Инициатива снизу, рамки сверху. Мы так не умеем. У нас командир роты не двинет взвод без приказа комбата, комбат без комполка. Каждое решение поднимается по цепочке вверх и спускается вниз. Это и есть четыре часа.

— Третья?

— Штабная культура. Немецкие штабы работают иначе. Они не пишут длинных приказов, а ставят задачу. «Взять высоту 217 до полудня», всё. Как решает исполнитель. Наши приказы на три страницы: маршрут, порядок, взаимодействие, резервы, сигналы. Пока напишут, пока доведут, пока прочитают, противник уже на высоте 217.

Он положил указку, повернулся к Сергею.

— Это не техническое превосходство. Это системное. Технику можно скопировать, систему — нет. Систему можно только построить. И на это нужно время.

Пауза. Шапошников делал пометки в блокноте, не поднимая головы.

— Теперь: как это будет выглядеть на нашей границе, — продолжил Тухачевский. Перешёл к стене с советско-германской границей. Красная линия от Балтики до Чёрного моря. Синие стрелы, предположительные направления ударов.

— Главный удар здесь. — Указка упёрлась в Белоруссию, между Брестом и Минском. — Прямая дорога на Москву. Местность позволяет: равнина, шоссе, железная дорога. Танковые группы, две, минимум. Цель: Минск. Котёл. Окружить и уничтожить всё, что между Бугом и Минском.

Сергей смотрел на синюю разметку.

— Второй удар на Украине. — Он провёл линию на юг. — Львов, Киев. Цель: промышленность Украины и Донбасс. Третий: через Прибалтику на Ленинград. Классическая схема, три группы армий, три направления. Центральное главное.

— Сроки? — спросил Шапошников.

— Если немцы справятся с Францией к лету сорокового, а они справятся, удар по нам не раньше весны сорок первого. Скорее лето. Июнь, самое позднее июль. Им нужна сухая земля для танков и длинный световой день для авиации.

— Что нам делать, — сказал Сергей. Не вопрос, приглашение.

Тухачевский вернулся к столу. Сел. Открыл вторую часть доклада: страницы, исписанные мелким почерком, с таблицами и схемами.