— Товарищ Сталин, — Фридеман говорил медленно, подбирая слова, — вы описываете фронтовой госпиталь.

— Тыловой. Эвакуационный. Третий эшелон после фронтовых медсанбатов и московских госпиталей.

Они шли по территории, и Фридеман показывал: здесь можно перевязочную, здесь аптечный склад, здесь морг — потому что морг тоже нужен, хотя говорить об этом неприятно. Дровяной сарай под дезинфекционную камеру. Гараж под склад белья и медикаментов. Фридеман увлёкся, говорил быстрее, жестикулировал, водил Сергея по закоулкам, не указанным ни на одном плане.

— А дворец? — спросил Сергей. Они стояли перед юсуповским дворцом: белые колонны, фронтон, широкая лестница. Внутри музей, живопись, фарфор, библиотека.

— Дворец — памятник. Коллекции Юсуповых. Национальное достояние.

— Я знаю. В плане дворец не трогаем. Коллекции эвакуировать заблаговременно, если дойдёт до войны. Куда — решите с музейщиками. На Урал, скорее всего. Здание в резерв, только в крайнем случае.

Фридеман кивнул — быстро, с облегчением.

Вернулись к главному корпусу. Сел на скамью у входа — Фридеман стоял рядом, ждал.

— Илья Маркович. Ещё вопрос. Врачи. Сколько у вас?

— Четыре. Я терапевт, Куликов невропатолог, Сидорчук стоматолог, Аникина гинеколог. Дом отдыха. Хирурга нет.

— Четыре врача на сто тридцать пять человек.

— Мы справляемся. Основная работа — путёвочные осмотры, назначения процедур, наблюдение. Ничего серьёзного, обычно.

Сергей закурил трубку. Фридеман стоял рядом, руки за спиной, взгляд на реке — давал гостю время думать.

— Вот что я хочу, — сказал Сергей. — Записка — неделя. Мобилизационный план, развёртывание на пятьсот коек — месяц. Кадровый резерв: список хирургов, которых можно вызвать в течение суток при мобилизации, фамилии, специальности — две недели. План эвакуации музейных ценностей — согласовать с Наркоматом культуры до конца года.

Фридеман достал из кармана записную книжку — маленькую, потрёпанную, с резинкой, удерживающей обложку. Пронумеровал пункты, проставил сроки.

— Вопрос, товарищ Сталин, — сказал Фридеман. — Двадцать три раненых, что у меня сейчас. Их я могу лечить по-настоящему — с теми ресурсами, которые вы обещаете?

— Не обещаю. Дам. Ортопеда получите через две недели, я поручу Наркомздраву. Аппараты для механотерапии закажу в Институте протезирования, срок месяц. Массажистов возьмёте из Центрального института физкультуры, у них есть кафедра лечебной физкультуры. Бассейн — строительство начнёте весной, зимой подготовите проект.

Фридеман смотрел на него — растерянно, почти недоверчиво.

— Спасибо, товарищ Сталин.

— Не благодарите. Работайте.

Встал, прошёл к машине, остановился и обернулся.

— И ещё, Илья Маркович. Этот капитан с осколочным. С повреждением нерва. Он артиллерист?

— Танкист.

— Танкисту нужны пальцы. Обе руки, все десять. Займитесь им лично, пока не будет специалиста. Массаж, гимнастика, тёплые ванны — что угодно. Чтобы через месяц он мог держать рычаг.

— Сделаю.

Сел в машину — Власик завёл мотор. ЗИС развернулся на гравийной площадке и покатил по аллее, мимо лип, мимо шлагбаума, на шоссе.

Фридеман стоял на крыльце, провожая машину взглядом. Потом повернулся и пошёл в корпус. По пути заглянул в палату, где лежал капитан-танкист. Тот сидел на койке, сжимал и разжимал правую руку — медленно, с усилием, глядя на пальцы так, будто пытался заставить их подчиниться одной силой воли.

— Капитан, — сказал Фридеман. — Завтра начинаем с вами работать. Каждый день, утро и вечер. Массаж, гимнастика, ванны. Пока не заработают пальцы.

Капитан поднял глаза.

— Это приказ, — добавил Фридеман. И, помолчав: — Сверху.

Капитан кивнул и опустил взгляд на свою руку — сжал кулак, не до конца, два пальца не согнулись, разжал, снова сжал.

16 сентября 1939 года, вечер. Москва, Кремль

Молотов положил на стол два листа машинописи.

— Нота Польскому правительству. Окончательный текст.

Взял. Бумага тонкая, наркоминдельская, с водяным знаком. Текст отпечатан через полтора интервала, без единой помарки. Молотов не терпел помарок — считал, что документ, определяющий судьбу государств, должен выглядеть так, будто его выбили в граните.

«Польско-германская война выявила внутреннюю несостоятельность Польского государства. В течение десяти дней военных операций Польша потеряла все свои промышленные районы и культурные центры. Варшава как столица Польши не существует более. Польское правительство распалось и не проявляет признаков жизни. Это означает, что Польское государство и его правительство фактически перестали существовать».

Сергей читал медленно. Формулировки сухие, протокольные, без единого лишнего слова. Молотовская школа: минимум прилагательных, максимум утверждений. Каждое предложение — гвоздь, вбитый в крышку гроба.

«Тем самым прекратили своё действие договоры, заключённые между СССР и Польшей. Предоставленная самой себе и оставленная без руководства, Польша превратилась в удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу для СССР. Поэтому, будучи доселе нейтральным, Советское правительство не может более нейтрально относиться к этим фактам».

— Дальше, — сказал Сергей.

«Советское правительство не может также безразлично относиться к тому, что единокровные украинцы и белорусы, проживающие на территории Польши, брошенные на произвол судьбы, остались беззащитными. Ввиду такой обстановки Советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной армии дать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии».

Дочитал, положил листы на стол. Молотов ждал — руки сложены, ничего не выражая. Он знал текст наизусть — писал сам, правил трижды, каждое слово взвешено.

— «Внутренняя несостоятельность», — произнёс Сергей. — Уберите.

Молотов чуть приподнял бровь.

— Почему?

— Потому что это оценка, а не факт. Мы констатируем: правительство бежало, армия разгромлена, столица в осаде. Это факты, их не оспоришь. А «несостоятельность» — суждение, и поляки будут с ним спорить десятилетиями.

Молотов молчал. Пальцы на столе сомкнулись чуть плотнее — единственный признак того, что он не согласен.

— Товарищ Сталин, формулировка «внутренняя несостоятельность» отражает позицию, которую мы занимаем публично. Польша распалась не из-за внешнего удара, а из-за собственных пороков — вот что мы хотим сказать. Это снимает ответственность с Германии и, косвенно, с нас.

— Вячеслав Михайлович, через пять лет, через десять, через двадцать этот текст будут разбирать историки. И слово «несостоятельность» будут читать как оправдание агрессии. Поляки — десять поколений подряд — будут тыкать нас этим словом. Зачем давать им аргумент?

Молотов вертел карандаш между пальцами — медленно, точно, как вертят ручку, обдумывая ход.

— Что предлагаете взамен?

— Ничего. Просто уберите. «Польско-германская война выявила, что Польское государство оказалось неспособно противостоять агрессии». Факт. Армия разбита — факт. Правительство бежало — факт. Выводы — пусть делают сами.

Молотов достал карандаш, вычеркнул «внутреннюю несостоятельность», вписал поверх. Почерк мелкий, аккуратный, бухгалтерский. Перечитал, и кивнул.