— Да. Но ты это понял. Ты понял раньше меня.

Тишина. Радио смолкло, потом зазвучал гимн. Куранты. Полночь.

— Шанс я дал, — сказал Сергей. — Остальное — твоё. Ты сам принял решения. Сам остался на НП, когда накрыло. Сам корректировал огонь. Сам выжил.

— Сержант Петров вытащил.

— Петров вытащил тело. Ты вытащил себя.

Яков помолчал. Потом кивнул.

— Я хочу, чтобы Галя росла не так, как я, — сказал он тихо. — Не так, как мы с Василием. Хочу, чтобы она знала деда. Не «товарища Сталина» — деда.

— Пусть приходит, — сказал Сергей. — Когда хочет. Без звонков, без протокола. Это её дом.

Яков посмотрел на него — долго, внимательно. Потом улыбнулся. Первая настоящая улыбка за вечер.

— Спасибо.

За окном снег падал густо, ровно. Укрывал дорожки, крышу, забор, деревья. Охрана ходила по периметру, следы на белом.

Сергей допил шампанское. Сухое, с кислинкой.

— Пойду пройдусь, — сказал он.

Накинул шинель, вышел на крыльцо.

Воздух был морозный, чистый, с запахом снега и хвои. Дым из трубы поднимался вертикально — ни ветерка. Звёзды яркие, крупные, какие бывают только зимой.

Он постоял, глядя на небо. Звёзды яркие, крупные, какие бывают только зимой.

Снег падал на плечи, на волосы.

Он постоял ещё минуту. Потом вернулся в дом, к семье, к теплу.

Сороковой год начался.

4 января 1940 года. Таллин

Торговое представительство СССР занимало трёхэтажный дом на улице Пикк, в пяти минутах от порта. Фасад серый, облупившийся, окна высокие, с тяжёлыми шторами. Вывеска на эстонском и русском: «Торгпредство. Импорт-экспорт».

Судоплатов поднялся на третий этаж, в комнату без таблички. Два стола, сейф, карта Таллина на стене. За левым столом сидел Эйтингон, листал папку.

— Доброе утро, Павел Анатольевич.

— Что по Лехту?

Эйтингон закрыл папку.

— Квартира на Ратаскаеву пустая третью неделю. Соседи говорят, съехал в конце ноября. Куда, не знают. Хозяин дома, некто Таммсааре, получил плату за три месяца вперёд и не задавал вопросов.

— Таммсааре проверили?

— Чист. Бывший чиновник магистрата, шестьдесят два года, живёт на ренту. Лехта знал как Линдгрена, шведского коммерсанта. Документы, вероятно, поддельные.

Судоплатов подошёл к карте. Таллин: Старый город, порт, вокзал, советские базы отмечены красными кружками. Палдиски на западе, Хаапсалу севернее. Между ними враждебная территория, три месяца назад бывшая независимым государством.

— Пароходные компании?

— Проверяем. Из Таллина в Стокгольм ходят три линии. Списки пассажиров за ноябрь запросили через торгпредство в Швеции. Пока без ответа.

— Когда ответят?

— Неделя. Может, две. Шведы не торопятся.

Судоплатов сел за свой стол. Папка с утренней почтой: шифровка из Москвы, рапорты наблюдателей, справка по Кайтселийту.

Кайтселийт. Эстонское ополчение, распущенное после подписания договора. Тридцать тысяч человек с оружием, которое не всё сдали. Офицеры разошлись по домам, но связи остались. Лехт был одним из них. Не рядовым ополченцем, а кадровым разведчиком, работавшим на Второй отдел эстонского Генштаба.

— Что по четвёрке?

Эйтингон открыл другую папку.

— Арво Каск, тридцать четыре года, бывший унтер-офицер Кайтселийта. Работает грузчиком в порту. Встречался с Лехтом в сентябре и октябре, минимум трижды. Адреса встреч установлены: пивная на Вана-Вирку, квартира на Ратаскаеву, склад в Копли.

— Склад?

— Заброшенный, у железнодорожной ветки. Внутри не были, только наблюдение снаружи. Каск заходил дважды, выходил с сумкой. Тяжёлой.

— Оружие.

— Вероятно.

Судоплатов записал в блокноте: «Склад Копли — проверить». Потом подчеркнул и добавил: «Не сейчас».

Москва приказала наблюдать. Не брать, не спугнуть. Сеть важнее одного человека. Арестуешь Каска — остальные уйдут в тень. Выследишь всех — возьмёшь разом.

— Второй. Пеэтер Лийв, сорок один год. Владелец мастерской по ремонту радиоаппаратуры. Связь с Лехтом косвенная: его мастерская чинила радиостанцию, изъятую у Карка после покушения.

— Станция эстонская?

— Шведская. «Эрикссон», гражданская модель, переделанная под военные частоты. Переделка профессиональная. Лийв мог делать, мог не делать. Пока не знаем.

— Наблюдение?

— Третьи сутки. Живёт один, мастерская на первом этаже, квартира на втором. Посетителей мало: два-три клиента в день, все проверены, обычные горожане.

Судоплатов кивнул. Лийв интересный. Радист, который умеет переделывать станции, полезен любой разведке. Если связан с Абвером, рано или поздно выйдет на связь.

— Третий и четвёртый?

— Мелочь. Курьеры, если верить Карку. Один работает на почте, другой шофёр в транспортной конторе. Наблюдаем.

Эйтингон достал из папки фотографию. Чёрно-белая, зернистая, снята издалека. Мужчина в пальто, шляпа надвинута на лоб. Лицо размытое, но черты угадываются: узкий подбородок, впалые щёки.

— Лехт?

— Единственный снимок. Из архива Второго отдела, наши люди достали в декабре. Качество плохое, но лучше нет.

Судоплатов взял фотографию. Тынис Лехт, тридцать восемь лет, бывший капитан эстонской разведки. Служил в Генштабе с тридцать второго по тридцать девятый. Специализация: агентурная работа против СССР. После подписания договора исчез.

Двадцать второго ноября организовал покушение на Сталина. Двадцать шестого пересёк границу с Латвией. К первому декабря был в Стокгольме. Профессионал. Знал, что времени мало, и ушёл до того, как петля затянулась.

— Он не вернётся, — сказал Эйтингон.

— Знаю.

— Тогда зачем мы здесь?

Судоплатов положил фотографию на стол.

— Затем, что Лехт не работал один. Карк исполнитель, мясо. Лехт организатор, мозг. Но кто заказчик? Три тысячи шведских крон на операцию, это не карманные деньги безработного офицера. Кто-то платил. Кто-то давал задание. Кто-то хотел, чтобы Сталин умер в машине на эстонской дороге.

— Националисты, — сказал Эйтингон. — Простое объяснение.

— Простое. Но не единственное.

Судоплатов встал и подошёл к окну. Улица Пикк: булыжник, узкие тротуары, редкие прохожие в тяжёлых пальто. Январь в Таллине холодный, ветер с моря, серое небо. Город жил своей жизнью: магазины, конторы, церковные шпили. Советские базы в двадцати километрах, но здесь, в Старом городе, всё ещё пахло Европой. Кофе, свежей выпечкой, табаком.

И враждебностью. Эстонцы не смотрели в глаза русским. Отворачивались, когда слышали русскую речь. Обслуживали молча, сдачу клали на прилавок, чтобы не касаться руки. Три месяца назад их страна перестала существовать. Они не простили.

— Есть ещё кое-что, — сказал Эйтингон за спиной.

Судоплатов обернулся.

— Вчера вечером Каск встречался с человеком в порту. Неизвестный, раньше не видели. Разговор короткий, минут пять. Потом разошлись в разные стороны.

— Описание?

— Рост выше среднего, плотный, светлые волосы. Одет хорошо, пальто дорогое. Держится уверенно. Не эстонец.

— Почему?

— Жесты. Наш человек наблюдал с тридцати метров. Говорит, жестикуляция не местная. Эстонцы сдержанные, этот размахивал руками.

— Немец?

— Возможно. Или швед. Или латыш. Пока не знаем.

Судоплатов вернулся к столу. Записал: «Порт, 3 янв., неизвестный. Связь с Каском. Установить».

Новый след. Может быть, пустышка. Может быть, нитка к заказчику.

— Каска не трогаем, — сказал он. — Наблюдение усилить. Если неизвестный появится снова, вести до адреса. Не приближаться, не спугнуть.

— Понял.

Эйтингон собрал папки и вышел.

Судоплатов остался один. За окном темнело, январский день короткий. Зажёг лампу, достал чистый лист, начал писать рапорт в Москву.

'Тов. Берии Л. П. Совершенно секретно.

По состоянию на 4 января 1940 года установлено…'

Он писал медленно, подбирая слова. Факты без домыслов. Наблюдения без выводов. Москва не любит, когда резидент фантазирует. Москва любит цифры, адреса, имена.