— Три дня, нормально. Кого берёт?

— Начальник штаба, полковник Кленов. Начальник оперативного отдела, майор Трухин. Начальник разведки, майор Ершов. Связь, капитан Гаранин, из тех, кого Найдёнов хвалил после польской операции.

Сергей запомнил фамилии. Кленов, Трухин, Ершов — никого не знал. Гаранин: если Найдёнов хвалил, значит, связист толковый, а толковых связистов в РККА можно пересчитать по пальцам.

— По НКВД?

— Берия выделяет оперативную группу. Двенадцать человек, старший: капитан Судоплатов. Задача: розыск остатков Кайтселийта, проверка военных складов, установление связей с Абвером. Работают через наши базы, не через эстонскую полицию.

— Судоплатов, — повторил Сергей. Имя он знал. — Хороший выбор.

Молотов не спросил, откуда Сталин знает Судоплатова. Раньше спросил бы. Теперь нет. Привык.

— Что по задержанному?

— Меркулов продолжает допросы. Задержанный дал второе имя: Тоомас Карк, уроженец Валга, бывший унтер-офицер эстонской армии. Служил в Кайтселийте до расформирования. Называет организатора: некий «Тынис», фамилию не знает или не даёт. Утверждает, что финансирование шло из Таллина, от частных лиц. На вопрос о связи с немцами — молчит.

— Молчит — значит, есть что молчать.

— Или боится больше немцев, чем нас.

Сергей сложил протоколы в стопку. Три страны, три подписи. Сорок тысяч бойцов в Эстонии, тридцать в Латвии, двадцать пять в Литве. Единый штаб. НКВД на месте. Де-факто: военный округ. Де-юре: «координация безопасности».

К лету сорокового, когда Франция падёт и Европе станет не до Прибалтики, следующий шаг. Но это потом. Сейчас — достаточно.

— Вячеслав Михайлович. По линии наркоминдела: никаких торжественных заявлений. Протоколы подписаны, но не публикуются. Газеты — ничего. ТАСС — ничего. Если спросят иностранные корреспонденты — «рутинные консультации по обеспечению безопасности в рамках существующих договоров».

— Понял, — сказал Молотов. — Рутинные консультации.

— Именно. Чем меньше шума, тем крепче результат.

Молотов убрал тетрадь. Встал. У двери обернулся.

— Немцы заметят.

— Немцы уже заметили. Риббентроп запросит объяснений через неделю. Ответим то же самое: безопасность, террористы, рутинные консультации. Риббентроп не поверит, но ему нужен пакт, а пакт важнее трёх прибалтийских республик. Проглотит.

— Проглотит, — согласился Молотов. Вышел.

Жуков пришёл в три. Без вызова, сам попросил приём через Поскрёбышева.

Вошёл быстро, сел, не дожидаясь приглашения. Широкий шаг, плотная фигура, лицо, будто вырубленное из чего-то твёрдого. Сергей жест не сделал — Жуков не ждал.

— Четвёртого еду, — сказал Жуков. — Штаб формирую здесь, в Москве.

— Знаю. Молотов доложил.

— Молотов доложил по дипломатической части. Я по военной.

Сергей кивнул.

— Базы. Я был в Эстонии в октябре. Палдиски: голое место. Казармы бывшие эстонские, на роту, а у нас батальон. Люди спят в две смены. Склады: открытые, под навесами. Если в первый же день прилетит бомбардировщик, мы теряем всё. Нужно строить: казармы, склады, укрытия, капониры для техники.

— Сколько?

— По Эстонии четыре объекта: Палдиски, Хаапсалу, Ласнамяэ, запасной аэродром южнее Таллина. По Латвии три: Лиепая, Вентспилс, база под Ригой. По Литве два: Алитус и Вильнюс. Итого девять. На каждом: казарменный фонд, крытые склады, хотя бы земляные укрытия для техники. Срок — до лета.

— Стоимость?

— Не считал в рублях. Считал в людях и материалах. На каждый объект: сапёрная рота и стройматериалы. Девять рот, это сапёрный батальон с усилением. Бетон, лес, скобяные, по линии Хрулёва. Если дадите батальон и материалы к январю, к июню основное готово.

— Дадим. Через Шапошникова, по линии Генштаба. Оформите заявку, завтра, до отъезда.

— Уже написал. — Жуков достал из планшета два листа, положил перед Сергеем. Текст плотный, без полей. — Заявка и схема размещения. Красным: первая очередь, синим: вторая.

Сергей взял листы. Жуков приехал с готовой заявкой — не после назначения, не после осмотра, до. Знал, что назначат.

— Связь. Сейчас между базами проводная, через эстонскую телефонную сеть. Это значит: каждый разговор слушают эстонцы. Каждый. Нужна своя радиосеть, закрытая. Четыре узла: Таллин, Рига, Каунас, и один выносной, резервный, на случай если основной накроют. Гаранин обещает развернуть за три недели, если получит пять радиостанций РАТ и два комплекта ЗИП.

— Пять РАТов. Найдёнов даст. Скажите от моего имени.

— Скажу. — Жуков помолчал секунду. — Учения. Хочу провести окружные в марте. Тема: отражение десанта на побережье. Настоящие, с выводом войск в поле, с боевыми стрельбами. Эстонцев не приглашаем, латышей тоже. Наши войска, наша территория баз, наш план.

— Эстонцы заявят протест.

— Пусть заявляют. По договору мы имеем право на боевую подготовку в зоне баз. Учения — боевая подготовка. Если они не хотят, чтобы мы стреляли, пусть не подписывали договор.

— Учения в марте — согласовано. План мне до пятнадцатого февраля.

Жуков встал. Не поблагодарил. Забрал планшет, застегнул ремень.

— Разрешите?

— Идите. И, Георгий Константинович, связь с Москвой каждый день. Не через эстонцев, через свою сеть. Лично мне: раз в неделю, по пятницам.

— Понял.

Козырнул коротко и пошёл к двери.

Сергей остался один. Достал из ящика карту, рабочую, с карандашными пометками. Три новые точки, поставленные пять дней назад: Таллин, Рига, Каунас. Теперь — штабы.

К лету прибалтийские базы будут позициями: с дотами, складами, аэродромами и людьми, которые знают каждую дорогу от Палдиски до Каунаса. Жуков сделает — это Сергей понял ещё по заявке, написанной до назначения.

Сергей свернул карту. Убрал в ящик, запер на ключ.

Первое декабря. Первый день зимы. Снег за окном лежал тонким слоем: ночью подморозило, и кремлёвский двор побелел, как чистый лист. К вечеру затопчут.

Он придвинул к себе следующую папку: сводка Генштаба по западной группировке вермахта. Тухачевский обещал доклад к декабрю. Пора напомнить.

2 декабря 1939 года. Ближняя дача.

Яков позвонил накануне вечером. Спросил осторожно, как человек, который не уверен, что звонит вовремя: «Отец, ты будешь на даче в воскресенье?» Сергей сказал: буду. Яков помолчал секунду, потом: «Мы приедем, если не против. С Галей. Светлана говорит, она ещё не видела снега по-настоящему».

По-настоящему. Галя родилась в апреле тридцать седьмого, и всё, что она видела зимой, видела из окна или с рук, закутанная так, что и не разберёшь, снег там за стеклом или просто белое. Третий год. Самый возраст, когда мир ещё удивляет.

Сергей приехал рано, до девяти. Охрана открыла ворота, кивнула молча, как всегда. Декабрь выдался сухой, без оттепелей: снег лежал плотный, синеватый в тени деревьев и слепяще белый там, где его уже тронуло утреннее солнце. Берёзы вдоль дорожки стояли без листьев, чёрные ветки на белом, как чернила на бумаге.

Валентина протопила с ночи. Дом встретил теплом и запахом пирогов: она пекла с утра, не спрашивая, будут ли гости, просто знала, что воскресенье — это пироги. Двадцать лет в этом доме, сначала при одном хозяине, теперь при другом; Сергей так и не понял до конца, видит ли она разницу.

Он прошёл в кабинет, сел, открыл папку с бумагами — и закрыл. Воскресенье. Папка подождёт.

В начале одиннадцатого во дворе захрустел снег под колёсами. Сергей вышел на крыльцо.

Яков выбирался из машины первым. За ним Юля с Галей на руках: девочка была замотана в столько слоёв, что напоминала кочан капусты: шубка, шарф, шапка с помпоном, поверх шапки ещё платок. Юля поставила её на снег, придержала за плечи.

Галя посмотрела вниз.

Потом подняла ногу и опустила в снег. Нога провалилась почти по колено. Галя уставилась на то место, где только что была нога. Потом на Юлю. Потом снова на снег.