— Потери, Борис Михайлович. Общие.

Шапошников открыл второй лист.

— 20-я танковая бригада: десять убитых, тридцать семь раненых. Сгорело шесть танков БТ-7, ещё четыре повреждены, ремонтопригодны. Мотострелковый батальон бригады: двадцать два убитых, шестьдесят один раненый. 101-я стрелковая дивизия: подразделения, участвовавшие в бою: сорок семь убитых, сто двенадцать раненых. Итого: семьдесят девять убитых, двести десять раненых.

Семьдесят девять. Число повисло в воздухе. Плюс те, кто умрёт от ран в ближайшие сутки. Шапошников знал эту арифметику: в полевых условиях, без хирургов и нормальных госпиталей, из тяжелораненых умирает каждый пятый. Может, каждый четвёртый. Ещё сорок-пятьдесят человек — и цифра в рапорте станет круглее.

К концу недели число дойдёт до ста с лишним. Сергей это знал, потому что считал так же, как Шапошников, — только с другой стороны.

— Список.

Шапошников протянул третий лист. Рука не дрогнула. Убитые — пофамильно. Семьдесят девять строк, машинописных, с сокращениями: фамилия, инициалы, звание, подразделение. Кр-ц Иванов Н. П., 20 тбр. Мл. л-т Горелов С. А., 101 сд. Кр-ц Савченко О. И., 101 сд. Кр-ц Терещенко М. В., мсб 20 тбр.

Семьдесят девять строк, умещавшихся на двух страницах. Список людей, которые были живы позавчера утром.

Читал — медленно, строку за строкой, как читают приговор. Шапошников стоял рядом и молчал. Может быть, впервые за долгую штабную карьеру наблюдал, как Верховный читает список потерь при штурме города.

Среди семидесяти девяти были танкисты, сгоревшие в БТ на перекрёстках. Был лейтенант, убитый снайпером — тем самым, из дома на перекрёстке, — и трое из мотострелкового батальона, погибшие, когда гранату бросили из подвала в окно первого этажа. Были двое, раздавленные рухнувшей стеной после попадания снаряда.

Стали строчками.

Положил список на стол. Лицевой стороной вверх, чтобы фамилии были видны.

— Борис Михайлович. Комбриг Борзилов.

— Да.

— Не снимать. Пока не снимать.

Шапошников не показал удивления. Ждал.

— Борзилов — храбрый офицер. Инициативный. Решительный. Ровно те качества, которые мы хотим видеть в командире. — Сергей помолчал. — Но он вошёл в город без пехоты, без разведки, без координации. Результат — вот.

Палец коснулся списка.

— У Борзилова — отчёт. Подробный. Почему принял решение. Что знал, чего не знал. Какие варианты рассматривал. Если рассматривал. Этот отчёт на стол мне, а потом в учебное пособие. Для академии, для курсов. Гродно — первый городской бой Красной Армии в этой операции. Он должен стать последним, проведённым так.

Шапошников слушал, не перебивая. Карандаш в руке — неподвижный, как указка.

— Второе. Командир 305-го полка — кто?

— Полковник Осташенко.

— Осташенко обошёл Гродно с юга. Выполнил приказ, но до приказа — уже двигался в обход. Проявил инициативу — правильную. Блокировал город без штурма. Потерь ноль. Отметить. Представить к награде по итогам операции.

— Понял.

— И комбаты его — тоже. Те, кто вышел к Неману. Запросите фамилии у Осташенко.

Кивнул и вышел.

Кабинет, лампа, карта на стене. Гродно: маленький кружок, перечёркнутый красным карандашом. Взят.

Семьдесят девять убитых — за то, что можно было не штурмовать. Обойти с двух сторон, блокировать, подождать сутки. Гарнизон без снабжения и без связи с командованием сдался бы сам — или ушёл за Неман. Мост можно перехватить. Город взять тихо, через переговоры, через белый флаг.

Но Борзилов увидел цель и пошёл вперёд. Потому что так учили. Потому что инициатива. Потому что танки.

Он надеялся, что здесь будет иначе — приказы о координации, требования разведки, «не стрелять первыми». Не помогло. Борзилов не получал этих приказов или получил и отложил: город рядом, колонна на марше, темп.

Армия едет прямо, пока не повернёшь руль. Рулём служит приказ. Но приказ идёт четыре часа. За четыре часа Борзилов уже стреляет по баррикадам.

Стоял у карты. В Сирии, после каждого боя, разбирали так же: причины, выводы, следующий шаг.

Причины: атака без пехотной поддержки. Отсутствие разведки. Нет координации танков с пехотой и артиллерией. Командир бригады принял решение единолично.

Системные: нет доктрины городского боя. Нет учебников по штурму укреплённых пунктов. Связь — пехота отстала на двадцать пять километров, и командир бригады это знал.

Решение уже озвучено Шапошникову, но не всё. Оставалось главное — директива Генштабу: запрет ввода танков без пехотного прикрытия, обязательная разведка перед штурмом, обход как приоритет перед лобовой атакой. Не рекомендация, а приказ. Бумага с подписью, которую нельзя отложить и забыть.

Семьдесят девять убитых. За весь поход — если вычесть Гродно — потери составили двадцать с небольшим. Гродно утроил общее число в один день. Один город. Одно решение одного комбрига.

А против Гродно стояли три тысячи ополченцев с охотничьими ружьями. Что будет, когда вместо ополченцев — вермахт? Вместо бутылок с бензином — PaK 36 на каждом перекрёстке? Вместо гимназистов — обученная пехота с пулемётами и миномётами?

Посмотрел на список перед собой. Семьдесят девять строк. Машинописные, ровные, через один интервал.

Убрал в папку. Не выбросил — убрал. Эта папка останется в ящике стола. Через две недели, на разборе операции, она ляжет на стол перед Борзиловым, перед Тимошенко, перед Шапошниковым. Перед всеми, кто будет сидеть в зале и слушать сводки о «в целом успешном» походе.

Семьдесят девять фамилий — против «в целом успешно».

Этого хватит.

22 сентября 1939 года. Брест-Литовск

Немцев старший лейтенант Чуйко увидел за километр до города.

Колонна стояла на обочине шоссе, справа, на вытоптанном поле, — аккуратная, ровная, машина к машине. Не бивак, не привал — порядок. Танки, бронетранспортёры, грузовики под брезентом, штабные машины с открытым верхом. Чуйко привстал в башенном люке, упёрся локтями в край, поднял бинокль.

Серо-зелёная техника, кресты на бортах. Танки Pz.III, «тройки», он видел их на учебных плакатах в Саратовском танковом, но плакат и живая машина оказывались разными вещами. На плакате «тройка» выглядела угловатой, неуклюжей. В жизни собранной, плотной, как кулак. Башня низкая, корпус широкий, гусеницы шире, чем у его БТ. И на каждой антенна — рамочная или штыревая. Двадцать машин в колонне, двадцать антенн. Каждый экипаж на связи: командир танка слышит ротного, ротный батальонного, батальонный полк.

Посмотрел назад, на свою роту. Четырнадцать БТ-7, вытянувшихся по шоссе. Антенна стояла на его машине, командирской, и на машине взводного Лосева. Две на роту. Остальные двенадцать экипажей глухие: ни принять приказ, ни доложить, ни предупредить соседа. Связь флажками, ракетами, голосом на стоянке.

Разница бросалась в глаза, как пощёчина.

— Товарищ старший лейтенант, — механик Проценко снизу, из водительского люка. — Это они?

— Они.

— Ну и как?

— Езжай.

Колонна 29-й танковой бригады двигалась к Бресту с востока, по кобринскому шоссе. Комбриг Кривошеин ехал впереди, в головной машине, с ним начальник штаба и офицер связи. Приказ был простой: войти в Брест, принять город у немецкого командования, занять крепость, поднять флаг. Без церемоний, без парада, без рукопожатий перед камерами. Рабочий порядок. Так было передано из Москвы — дважды, по двум каналам, с пометкой «лично комбригу».

Кривошеин, опытный, немногословный, собрал командиров рот утром:

— Входим колонной. Дистанция пятьдесят метров. Люки задраены. Оружие наготове, но без провокаций. Немцы — союзники. Формально. С немецким командованием вежливо, коротко, по делу. Фотографироваться запрещаю. Подарков не принимать. На банкет, если пригласят, откажусь лично. Вопросы?

Вопросов не было.

Брест начался серыми домами, мощёной улицей, тополями с пожелтевшими верхушками. Брест-Литовск — провинциальный, пыльный, придавленный войной. Следы боёв: осколочные отметины на стенах, сожжённый грузовик на обочине, выбитые стёкла в двухэтажном доме на углу. Немцы штурмовали крепость неделю назад, и город ещё не пришёл в себя: витрины забиты досками, лавки закрыты, на улицах только патрули и редкие прохожие, жавшиеся к стенам.