— Пункт третий. Советские органы безопасности получают право оперативной работы на территории трёх государств в рамках расследования покушения и предотвращения повторных терактов. Конкретно: право задержания подозреваемых, обысков, допросов по согласованию с местными властями, но без права вето с их стороны.

— Без права вето.

Молотов повторил это, записал.

— Без права вето. Они могут присутствовать, могут наблюдать, могут жаловаться в Лигу Наций. Но не могут помешать.

Молотов перечитал записи. Три пункта: увеличение контингента, единое командование, оперативная работа НКВД. Каждый по отдельности давление. Все три вместе контроль.

— Сроки ответа?

— Сорок восемь часов. Кто не ответит в срок, мы интерпретируем молчание как отказ и действуем в одностороннем порядке.

— Они согласятся.

Молотов сказал это спокойно. Он знал прибалтийские правительства: президент Пятс в Эстонии, Ульманис в Латвии, Сметона в Литве. Три авторитарных режима, три маленьких страны, зажатых между Германией и СССР. Сопротивляться некому и не с чем.

— Эстонцы согласятся первыми. Латыши попробуют торговаться, дайте им день, не больше. Литовцы промолчат и подпишут: у них Вильнюс, они не хотят его потерять.

— Если кто-то откажет?

— Никто не откажет. Но если вдруг, войска вводим в течение суток. Оперативные планы у Жукова готовы, я проверял.

Молотов закрыл блокнот.

— Вячеслав Михайлович. Ещё одно. По дипломатической линии, тон ровный, деловой. Без угроз, без ультиматумов. Мы не наказываем. Мы обеспечиваем безопасность. Нашу и их. Террористы угрожают не только нам, они угрожают стабильности региона. Мы помогаем нашим партнёрам справиться с проблемой, которую они не смогли решить самостоятельно.

— Понял.

Молотов сказал это коротко. Встал, убрал тетрадь в портфель.

— Ноты будут готовы к вечеру. Завтра утром вручение послам.

29 ноября 1939 года. Москва, Казанский вокзал

Поезд из Харькова пришёл в пять утра.

Кошкин вышел на перрон последним. Дал пассажирам рассосаться в темноте вокзала, постоял у вагона, глядя на огни Москвы. Ноябрь, мокрый снег, ветер с Яузы. Пальто промокло ещё в Туле, когда выходил покурить между вагонами. Теперь ткань тянула холодом, липла к плечам.

Папка под мышкой. Двенадцать страниц докладной, таблица сравнения с немецким «Майбахом», чертёж коробки передач с пометками красным карандашом. Всё, что можно было уместить на бумаге. То, что не умещалось — три года бессонных ночей, четырнадцать поломок на испытаниях, лица механиков, которые говорили: «Михаил Ильич, опять третья передача», — оставалось в голове.

Машина к Кремлю подали чёрную, с занавесками на окнах. Шофёр открыл дверь, не глядя в лицо. Кошкин сел. Запах кожи, табачного дыма и чего-то ещё, казённого, официального. Машина тронулась.

Москва просыпалась. Дворники сгребали снег к бордюрам. Трамваи грохотали по рельсам. На углу Мясницкой и Лубянской площади толпились люди, очередь за хлебом, ещё затемно. Кошкин смотрел в окно и думал о том, что эти люди не знают про коробку передач, про шестерни, которые выкрашиваются на третьей скорости, про то, что через полтора года им, может быть, придётся воевать на машинах с дефектом. А может, не придётся. Если станки придут. Если он успеет.

Кремль встретил тишиной.

Поскрёбышев в приёмной, седой, аккуратный, с манжетами, выглядывающими ровно на сантиметр из-под рукавов пиджака. Предложил чай. Кошкин отказался. Горло пересохло, но пить не хотелось. Сел на стул у стены, папку на колени. Пальто не снял. Не забыл, не подумал. В коридорах Кремля было не теплее, чем в цеху, когда топку гасят на обед.

Руки лежали на картоне папки. Крупные, инженерные, с въевшейся чернотой под ногтями и мозолями на подушечках пальцев. Левая от карандаша, который держал по двенадцать часов в сутки. Правая от кувалды, которой сам правил погнутый рычаг, когда слесарь не справился. Руки, которые знали сталь наощупь и чертили так, что линии ложились без линейки. Руки конструктора.

Часы на стене. Без четверти десять. Потом десять без десяти. Потом ровно десять.

Дверь открылась.

— Проходите.

Сергей стоял у карты.

Большая, во всю стену: Европа от Атлантики до Урала. Булавки с цветными головками: красные, синие, жёлтые. Карандашные линии, соединяющие точки. Прибалтика утыкана красным. Польша разделена пополам. Германия — синяя, плотная, без просветов.

Кошкин остановился у порога. В январе тридцать восьмого встретились в Харькове, когда Сталин приехал смотреть А-32 и сказал: «Делай два варианта, с сорокапяткой и с семидесятишестимиллиметровкой». С тех пор Кошкин присылал отчёты, докладывал о ходе работ по почте и телефону. Но сейчас, входя в кабинет снова, чувствовал то же, что и в первый раз. Потому что человек за столом не был похож на того Сталина, которого показывали в кинохронике. Тот улыбался, махал рукой, говорил короткими фразами для стенограмм. Этот молчал, смотрел, слушал и задавал вопросы, на которые нельзя было ответить цифрами из плана.

— Михаил Ильич. Садитесь. Докладная ваша у меня с начала месяца.

Кошкин сел. Положил папку на край стола. Руки легли поверх, ровно, без суеты. Стол между ними чистый, только промокашка, чернильница, стопка бумаг под грузом из малахита. Пахло табаком и чем-то ещё, книжной пылью, старой бумагой, Кремлём.

— Двенадцать страниц я прочитал. Теперь хочу услышать от вас. Своими словами. Что с машиной?

Кошкин заговорил не сразу. Собрался. Не с мыслями, те были готовы ещё в поезде, между Тулой и Москвой. Собрался с честностью. Другой бы начал с достижений: подвеска отработала, пушка стабильна, двигатель надёжнее, чем год назад. Кошкин начал с главного.

— Трансмиссия, товарищ Сталин. Остальное терпимо. Трансмиссия — нет.

Пауза. Сергей ждал. Не кивал, не подбадривал, просто ждал, пока Кошкин договорит.

— Подробнее.

Кошкин открыл папку. Достал первый лист, сводную таблицу испытаний. Бумага шелестела в тишине кабинета. Цифры, написанные от руки мелким почерком: даты, километраж, поломки. Четырнадцать строк, каждая рапорт с полигона, каждая остановившийся танк.

— Три тысячи километров пробега, четырнадцать поломок. Из них шесть: коробка передач. Шестерни выкрашиваются на третьей и четвёртой передачах. Крутящий момент В-2 на двадцать процентов выше, чем у старого М-17, а коробка рассчитана под М-17. Мы усилили, но не хватает точности обработки. Зазоры в зубчатом зацеплении: до пятнадцати сотых миллиметра. Нужно пять-семь сотых.

Он положил палец на строку таблицы. След от карандаша на коже, графит въелся так, что не отмывался.

— Вот здесь, третья передача, двадцать второго октября. Танк шёл по просёлку, нагрузка штатная, скорость сорок километров в час. Механик-водитель Сорокин, опытный, знает машину. Переключился с третьей на четвёртую — хруст, рычаг заклинило. Остановились. Вскрыли коробку — шестерня третьей передачи, зуб сколот. Не изношен, не стёрт. Сколот.

Кошкин поднял голову. Глаза усталые, но взгляд прямой.

— Это значит: сталь хорошая, термообработка нормальная, но геометрия неточная. Зуб цепляет соседний под неправильным углом, напряжение концентрируется в одной точке, и он не выдерживает. Лопается.

— Почему не добиваетесь?

— Станки.

Одно слово. Кошкин произнёс его так, как другие произносят «война» или «смерть». Станки — это не инструмент. Это граница возможного.

— Наши зуборезные дают десятые доли миллиметра. Для танков прошлого поколения этого хватало: БТ-7, Т-26, там момент меньше, нагрузки ниже. Для А-34 нужно пять-семь сотых. Такую точность дают только немецкие станки, «Пфаутер», или шведские, «Хёглунд». У нас на заводе два «Пфаутера», оба работают в три смены. Шестерён хватает на опытные образцы, на испытания. Для серии нужно двенадцать-пятнадцать станков. Или другие, не хуже.