— Эстонская армия?

— Пятнадцать тысяч. Пехота, немного артиллерии, бронеавтомобили. Авиации почти нет. Флот — два эсминца, подводные лодки, катера.

— Настроения?

— Офицерский корпус прозападный. Половина училась в Германии или Англии. Младшие — местные, многие из бывших лесных братьев. Им всё равно, кто платит жалованье.

— Не всё равно, — сказал Жуков. — Пока всё равно. Пока мы ведём себя прилично. Как только начнётся — вспомнят всё. И лесных братьев вспомнят, и двадцатый год, и то, как Юденич шёл на Петроград.

Клёнов молчал. Он был из тех, кто шёл с Юденичем. С другой стороны, но шёл. Помнил, как эстонцы стреляли в спину отступавшим белым. Помнил, как потом договаривались с ними, как признавали независимость, как уходили.

— Двадцать лет прошло, — сказал он наконец. — Они забыли.

— Никто ничего не забывает, — ответил Жуков. — Просто молчат. До поры.

Таллин встретил дождём. Улицы узкие, мощёные, дома каменные, черепичные крыши. Средневековый город, шпили церквей, крепостные стены. Красиво. Чужое.

Машина медленно пробиралась по брусчатке. Местные жались к стенам, когда проезжала колонна. Не разбегались, не кричали — просто отступали и смотрели. Лица замкнутые, непроницаемые. Так смотрят на дождь: неприятно, но ничего не поделаешь.

Женщина с корзиной остановилась у перекрёстка, пропуская грузовик. Посмотрела на Жукова, он сидел в открытой «эмке», был виден хорошо. Взгляд холодный, оценивающий. Не страх, не ненависть. Просто ожидание. Она знала, что они пришли. Ждала, что будет дальше.

Жуков отвернулся. Он видел такие взгляды в Монголии, когда входили в китайские деревни. Там тоже смотрели и ждали. Там было проще: враг был очевиден, японцы были рядом. Здесь враг неочевиден. Здесь враг они сами, если ошибутся.

Штаб разместился в здании бывшего русского консульства. Трёхэтажный особняк на холме, высокие потолки, лепнина, паркет. На стене портрет Сталина, свежий, ещё пахнет краской. Рядом — карта Эстонии с пометками: дислокация частей, склады, маршруты снабжения.

Жуков прошёл в кабинет, сел за стол. На столе стопка рапортов, сводки, телеграммы. Первые три дня — сплошная логистика: кто где стоит, чего не хватает, что сломалось по дороге.

Не хватало всего. Топлива на неделю автономного хода. Боеприпасов полный возимый запас, но склады пусты. Запчастей — треть техники требует ремонта после марша. Продовольствия местного не берём, своё заканчивается.

— Товарищ комкор.

Адъютант, молодой лейтенант с испуганными глазами. Первый раз за границей, первый раз в штабе такого уровня.

— Телеграмма из Москвы. Шифровка, лично вам.

Жуков взял бланк. Расшифровал сам, не доверяя шифровальщику.

«Завершив инспекцию, прибыть в Москву для доклада. Срок 10 октября. Сталин».

Десятое. Послезавтра. Значит, завтра ещё здесь, ночным поездом в Ленинград, оттуда самолётом.

Он отложил телеграмму и взял карандаш. На чистом листе начал писать тезисы доклада.

База Палдиски — удовлетворительно. Порт, склады, причалы. Укреплений нет. Время на строительство: минимум месяц при наличии материалов.

Аэродром Ласнамяэ — удовлетворительно. Полоса бетонная, ангары на два полка. Зенитного прикрытия недостаточно.

Личный состав — боеспособен. Дисциплина на уровне. Инцидентов с местным населением: один, урегулирован.

Снабжение — критически. Линия: Ленинград — Нарва — Таллин. Железная дорога одноколейная, пропускная способность низкая. В случае боевых действий — проблема.

Он остановился. Перечитал написанное. Сухо, по-штабному. Но главное было не в этих пунктах.

Главное: база — ловушка. Двадцать пять тысяч человек в стране, которая нам не принадлежит, с населением, которое нас терпит, но не любит. Без укреплений, без глубины, без резервов ближе Пскова.

Если немцы ударят через Прибалтику…

Но немцы не ударят. Пока. У них пакт с Москвой, им нужна Франция, потом Англия. Прибалтика подождёт.

А потом?

Потом будет война. Жуков знал это с той же уверенностью, с какой знал, что завтра взойдёт солнце. Пакт бумага. Бумага не остановит танки. Рано или поздно немцы повернут на восток. И эти базы станут либо плацдармом для обороны Ленинграда, либо котлом для двадцати пяти тысяч, которые не успеют отступить.

Он дописал последний пункт:

Вывод: базы — первый шаг. Для обеспечения обороны северо-западного направления необходим полный контроль над Прибалтикой. Рекомендация: подготовить план на случай изменения политической обстановки.

Поезд шёл через ночь. За окном темнота, редкие огни станций, эстонские названия на перронах. Хаапсалу. Кейла. Палдиски. Названия, которые через два года будут звучать в сводках Совинформбюро. Или не будут если успеть.

Жуков не спал. Сидел в купе, смотрел в окно и думал.

Месяц назад он был в Монголии. Халхин-Гол, степь, японские танки. Там всё было ясно: враг, фронт, приказ. Здесь другое. Базы по договору, нейтральная страна, местные, которые смотрят и молчат. Война без войны.

Сталин вызвал его лично. Не через штаб, не через наркомат лично. Шифровка с одной подписью. Это что-то значило. Что именно — узнает послезавтра.

Поезд стучал колёсами. За окном проплыл огонёк — станция, полустанок, чья-то жизнь. Эстония спала. Жуков не спал.

Он думал о базах, которые нельзя удержать. О дорогах, которые не выдержат снабжения. О людях, которые смотрят и молчат.

И о войне, которая придёт. Не сегодня. Не завтра. Но придёт.

(Прим. автора: название «коктейль Молотова» сохранено во избежание путаницы. В данной версии истории финны называли бутылки с зажигательной смесью «полтавой».)

19 октября 1939 года. Полигон под Наро-Фоминском

Рота окапывалась на учебном поле. Сто двадцать человек, свежий осенний призыв. Третья неделя подготовки. Окопы в полный профиль, ячейки на двоих, ходы сообщения. Всё по уставу.

Командир роты стоял на бруствере и смотрел в бинокль на дальний край поля, где красные флажки обозначали танковую атаку. Лицо обветренное, губы поджаты. Старший лейтенант держал бинокль неподвижно, как прицел.

Сергей стоял у штабного автомобиля. Рядом начальник полигона, полковник Дёмин, и двое из наркомата. Приехал посмотреть учения. Десятки таких за месяц. После Польши проверки участились.

— Противотанковая подготовка идёт по последней методике, — докладывал Дёмин. — Ячейки, гранаты, бутылки с зажигательной смесью. На роту шестнадцать противотанковых гранат, восемь бутылок.

На поле свистнули. Красные флажки пошли вперёд. Два сержанта с шестами изображали танки. Бойцы в окопах зашевелились.

— Танк слева! — заорал взводный. — Первое отделение, к бою!

Флажок приближался. Сержант старательно рычал, изображая мотор.

Боец в крайней ячейке размахнулся и бросил деревянную болванку. Она пролетела мимо флажка метра на три.

— Мимо! Танк прошёл, ты убит!

Следующий боец попал точнее. Болванка ударила сержанта по ноге.

— Попадание! Танк подбит!

Дёмин обернулся:

— Результаты улучшаются, товарищ Сталин. В начале месяца попадали двое из десяти, теперь четверо или пятеро.

Сергей следил за учениями. Флажки, деревянные гранаты, сержант, который рычит. Бойцы бросают болванки в человека с шестом и думают, что учатся воевать с танками.

Он вспомнил учебку. Ростов, девяносто восьмой. Тоже были флажки поначалу. А потом пригнали старый БТР и стали гонять над окопами. Обкатка. Кто выдержал на полигоне, тот не побежит, когда на него поедет настоящая машина.

— Где ближайшие танки?

Дёмин запнулся.

— На бронеполигоне, товарищ Сталин. Семь километров. Учебный батальон, БТ-7.

— Пригнать три машины сюда.

— Учения идут по плану, танки не предусмотрены методикой…

— Теперь предусмотрены.

Танки пришли через сорок минут. Три БТ-7, пыльные, с облупившейся краской на катках. Из люка головного высунулся лейтенант. Молодой, щуплый. Оглядывался по сторонам, словно искал, куда деть руки. Явно не понимал, зачем его выдернули с занятий.