Сергей кивнул. Тевосян уже заказал пять «Пфаутеров» через Берлин и послал запрос «Хёглунду» в Гётеборг. Но заказать и получить — разные глаголы. Немцы тянули с поставками: кредитный договор работал со скрипом, каждый станок проходил три комиссии, и чем ближе к войне, тем длиннее очереди. Шведы ответят через месяц, если ответят. А танки нужны не через месяц. Танки нужны вчера.

— Станки заказаны. Первые придут весной. Может быть, летом. Допустим, к маю у вас будет шесть новых зуборезных. Вопрос другой: что делать до мая?

Кошкин помолчал. Пальцы чуть сжались на картоне папки. Едва заметно, но Сергей увидел.

— Два варианта. Первый: ждать станки, дорабатывать трансмиссию на опытных образцах, в серию осенью сорокового. Второй…

Он замолчал. Не потому, что не знал, что сказать. Потому что знал слишком хорошо.

— Второй, — повторил Сергей.

Кошкин выдохнул. Медленно, через нос. В кабинете было тихо, слышно, как за окном прошёл часовой, шаги, мерные, по брусчатке Ивановской площади.

— Второй: запускать серию сейчас. С той коробкой, которая есть. Менять шестерни по мере поступления станков. Первые машины пойдут с плохой трансмиссией. Танкисты будут бить кулаком по рычагу, чтобы воткнуть передачу. Ресурс коробки: пятьсот-семьсот километров вместо тысячи. Это…

Он подбирал слово. Искал, чтобы точно. Не «плохо», не «неприемлемо». Другое.

— Нехорошо.

— Нехорошо, — согласился Сергей. — Но танк будет.

Кошкин поднял голову. Смотрел прямо, без уклончивости, без надежды услышать то, что хочется. Он понял про этого Сталина одну вещь: можно говорить как есть. Не нужно угадывать, какой ответ ждёт начальство. Начальство ждёт правду. И уже решило, что с ней делать.

— Танк будет, — подтвердил Кошкин. — Ходовая часть готова. Траки широкие, удельное давление низкое, по снегу пойдёт там, где БТ застрянет. Двигатель В-2: ресурс двести пятьдесят моточасов, стабильно. Не загорается от пули, как бензиновый. Башня с Л-11 отработана, но я рекомендую переходить на Ф-34: Грабин обещает к февралю серийный образец, баллистика та же, но казённик компактнее, заряжающему легче работать. Бронекорпус сварной, технология освоена, швы держат. Всё, кроме коробки.

Он говорил медленно, отчеканивая. Не для рапорта. Для себя. Чтобы поверить, что машина готова.

— Сколько машин до мая, с плохой коробкой?

Кошкин считал секунды три. Не на пальцах, не на бумаге. В уме. Завод, цеха, станки, люди, сроки. Всё просчитано заранее, но сейчас считал заново. Потому что ответ на этот вопрос не число. Это обещание.

— Если запустим серию в январе, к маю: сорок-пятьдесят штук. Это с учётом обкатки, приёмки, доводки. Темп будет нарастать: к лету: десять-двенадцать машин в месяц. К осени, когда станки встанут, двадцать.

Сергей записал на полях докладной. Кошкин видел цифры вверх ногами: «янв. → 40–50 к маю. Лето 10−12/мес. Осень 20/мес.»

Мало. Кошкин знал это по лицу Сергея, не по выражению, оно не изменилось, а по тому, как он положил карандаш. Не бросил, не отложил. Положил. Параллельно краю листа. Так кладут инструмент, когда задача не решена, но решение найдено.

— Запускайте.

Одно слово.

Кошкин выдохнул. Еле заметно, одними ноздрями. Ждал этого слова и боялся его. Запускать серию с дефектом — значит поставить свою подпись под каждой поломкой, под каждым рапортом из войск: «Коробка отказала на марше», под каждым танкистом, который застрянет посреди боя с заклинившим рычагом. Но не запускать — значит оставить армию без машины, которая может пробить немецкую «тройку» на полтора километра и не загореться от первой пули.

— Условия.

Сергей говорил ровно, без пауз. Не диктовал, думал вслух, и Кошкин записывал.

— Первое. Каждая машина выходит с завода с паспортом трансмиссии. Номер коробки, дата выпуска, ресурс, честный, не бумажный. Пятьсот километров — значит, пятьсот. Не тысячу. Не «до тысячи при благоприятных условиях». Пятьсот.

Кошкин склонил голову. Записывал в блокнот, мелким плотным почерком, без полей. Привычка экономить бумагу осталась с двадцатых, когда листок делили на четверых и чертили на обороте использованных бланков.

— Второе. Ремонтные комплекты. Шестерни третьей и четвёртой передач, отдельной позицией, с каждой партией машин. Сколько комплектов на танк?

— Два.

Кошкин ответил без паузы. Считал заранее, ещё в поезде. Два комплекта, это не перестраховка. Это расчёт. Пятьсот километров на первую коробку, ещё пятьсот на вторую. Тысяча. Этого хватит на обкатку, на марш к границе, на первый месяц боёв, если боёв не избежать. А там станки встанут, шестерни пойдут нормальные, и машины заживут полной жизнью.

— Два комплекта шестерён, ключи, прокладки, инструкция. Замена в полевых условиях: четыре-шесть часов двумя механиками.

— Четыре часа — много.

— Это не мотор. Коробку нужно снять, разобрать, заменить шестерни, собрать, отрегулировать. Быстрее только если мехвод опытный и делал это раньше. Можно до трёх часов.

Сергей записал: «Ремкомплекты × 2. Инструкция. 3–4 часа.»

— Значит, третье условие: инструкция по замене, подробная, с рисунками. Каждому экипажу. И учебный фильм для танковых училищ: как менять коробку в поле. Найдёте кинооператора?

Кошкин моргнул. Кинооператора он не ожидал. Инструкцию да, чертежи да, но фильм. Впрочем, логично. Чертёж можно прочитать неправильно, а на плёнке видно, куда руки класть.

— Найду. На заводе есть киногруппа, они хронику снимают для наркомата. Договорюсь.

— Четвёртое. Как только новые станки встанут и пойдут нормальные шестерни, замена в первую очередь на машинах, которые уже в войсках. Не на новых. Старые коробки — в ремонт, новые — в строевые машины. Порядок обратный: сначала те, у кого ресурс на исходе.

Кошкин записывал. Карандаш скрипел по бумаге. В блокноте уже три страницы мелкого текста: условия, сроки, цифры. Всё, что нужно, чтобы машина пошла в серию не на бумаге, а в металле.

— Пятое.

Сергей встал. Прошёлся к окну и обратно. Шаги мягкие, почти беззвучные по ковру. За окном Кремль, за Кремлём Москва, за Москвой Европа, где немецкие танки с десятиступенчатой трансмиссией «Майбах» ходят без поломок по три тысячи километров.

— Данные по немецкой трансмиссии «Майбах» вам передали?

— Передали. Отчёт Тухачевского из Кубинки, с фотографиями и обмерами.

Кошкин открыл папку. Достал лист — таблица, написанная от руки, два столбца. Слева: «А-34». Справа: «Pz.III (Майбах)». Положил на стол между собой и Сергеем.

— И?

Кошкин провёл пальцем по строчкам. Графит на коже оставил тонкий след на бумаге.

— Десять передач против наших четырёх. Безударное переключение, синхронизаторы на каждой ступени. Точность обработки шестерён: три-пять сотых миллиметра, у нас десять-пятнадцать. Качество стали на уровне лучших шведских марок, легированная, хромо-никелевая. Термообработка: цементация на глубину ноль восемь миллиметра, у нас ноль четыре.

Он поднял голову.

— Это другая технология. Не на поколение вперёд. На два. Они делали эти коробки десять лет, мы три года. Они работают на станках, которые стоят по полмиллиона марок, мы на станках, которым по двадцать лет. Разница не в конструкции. В производстве.

— Можем повторить?

— Конструкцию, да, со временем. Технологию — нет. Не сейчас. Для синхронизаторов нужна точность, которой у нас нет. Для термообработки, печи, которых у нас нет. Для стали…

Он замолчал. Тема стали, отдельный разговор. Сталь в СССР варили хорошую, но не всегда ту, что нужно. Броневую да. Орудийную да. Но легированную, с добавками хрома и никеля, для нагруженных шестерён трансмиссии, варили мало и с перебоями. Хром шёл из Турции, никель из Канады, оба через третьи руки, оба дорого. А немцы брали шведскую сталь, готовую, с нужным составом, и резали на станках, которые не давали брака.

— Сталь: отдельный разговор, — закончил Кошкин.

— Когда?

Кошкин понял вопрос правильно: не «когда отдельный разговор», а «когда сможем повторить».