Голова шла кругом. Одно цеплялось за другое. Чтобы добыть металл, нужны печь и уголь. Чтобы построить печь и заготовить уголь, нужны люди и охрана. Чтобы содержать людей и охрану, нужны запасы еды и организованный подвоз. Замкнутый круг, который можно разорвать только одновременным движением по всем направлениям.

— Делаем так, — сказал я, отчеканивая слова. — Обручев, твоя задача номер один — проект малой доменной печи. Черти, считай, что нужно. Завтра дай мне список материалов: кирпич, глина, камни, меха для дутья. Гаврила — ты отвечаешь за технологию. Вспоминай, как на Урале делали. Собирай себе помощников, кого сочтёшь способным обучать. Я даю тебе право брать любого с любой работы. Работаем, парни!

Я находился у строящейся домны, когда услышал крик. Не призыв о помощи, а именно испуганный, сдавленный вопль, прорезавший привычный гул стройки: стук молотов, скрип лебёдок, отрывистые команды Обручева. Обернувшись, увидел мальчишку — сына одного из переселенцев, лет десяти, который бежал по склону от города, спотыкаясь о корни и камни. Его лицо было белым от пыли, а в глазах читался странный страх.

— Павел Олегович! Павел Олегович! — задыхаясь и опираясь на колени, выпалил он. — Беда! В городе дерутся!

В голове мгновенно пронеслись самые чёрные варианты: нападение, бунт, диверсия. Бросил взгляд на печь — первый пробный запуск, ради которого мы не спали три ночи, должен был начаться через час. Обручев, стоявший на лесах, уже повернулся, услышав крик. Я отмахнулся, давая понять, чтобы продолжал. Это было важно, но слова «дерутся» и «беда» звучали сейчас куда тревожней.

— Кто? Где? — коротко спросил я, уже срываясь с места.

— У колодца на центральной площади! Казаки и краснокожие! — мальчишка едва переводил дух.

Больше вопросов не было. Я бросился вниз по тропе, ведущей к городу, игнорируя боль в боку и тяжёлое дыхание. Мысли путались. Казаки и индейцы. Конфликт на ровном месте? Или что-то серьёзное? Луков был в городе, он должен был контролировать порядок. Значит, либо ситуация вышла из-под контроля быстро, либо Лукова там не было.

Дав отеческого подзатыльника за обзывательство индейцев, я рванул в сторону города, понимая, что с каждой секундой обстановка может стать только хуже. Что казаки, что индейцы могут легко схватиться за оружие, если выяснение отношений перетечёт в нечто неприятное.

На площади у большого колодца действительно столпились люди. Около тридцати человек. С одной стороны — несколько молодых казаков в расстёгнутых рубахах, с ощетинившимися усами. С другой — группа индейских воинов, те самые, что недавно прошли обучение у Лукова. Они стояли в напряжённых позах, без оружия в руках, но с явной агрессией в движениях. Между ними — Луков и Мирон, пытавшиеся растащить людей. Рядом, у стены дома, плакала молодая индеанка в простом холщовом платье, а возле неё, с разбитой в кровь губой и синяком под глазом, стоял казак, которого едва удерживала девушка от того, чтобы он не вошёл в дом за шашкой. Его, кажется, Игнатом звали, и за прошедшее время он успел отличиться вполне себе лояльным отношением к коренному населению. Похоже, лояльность эта успела вылиться в нечто большее.

— Всем стоять! — рявкнул я, входя в круг. Голос, сорванный от бега, прозвучал хрипло, но сработал. Все замерли, обернувшись. — Что здесь происходит? Луков!

Луков, с лицом, побагровевшим от гнева, шагнул ко мне.

— Дело дурацкое, Павел Олегович. Любовное. Этот щенок, — он кивнул на Игната, — вздумал ухаживать за девкой из племени Туку. Всё бы ничего, да только её брат и друзья это увидели. Слово за слово… уже и за грудки взялись.

Я обвёл взглядом собравшихся. На лицах казаков — обида и злость. На лицах индейцев — глухое, тёмное негодование. Девушка, которую звали, как позже выяснилось, Тенистая Ива, смотрела на Игната не со страхом, а с явным беспокойством. Значит, не было насилия. Значит, дело именно в «нельзя».

Внутри всё похолодело. Не выстрелы, не набег — а это. Первая трещина в нашем хрупком сплаве. Если сейчас дать слабину одной стороне, другая почувствует своё превосходство. Если проявить жёсткость — обида уйдёт вглубь и выстрелит позже, в самый неподходящий момент. А плавить руду мы должны были уже через час. Административный кризис посреди технологического прорыва.

— Всех остальных — по местам! — отрезал я. — Луков, разгони людей. Работы у всех выше головы. Игнат, ты, брат и двое его друзей — со мной. Старейшина Мирон, найди Токеаха и проводи ко мне девушку и её брата. Немедленно!

Приказ сработал. Луков, хмурый, но дисциплинированный, начал расталкивать толпу, отправляя казаков в казарму, а индейцев — к их домам. Скоро на площади остались только участники инцидента. Я повёл их к своей резиденции, чувствуя, как нарастает раздражение. Не сейчас. Только не сейчас.

В срубе было прохладно и тихо. Я сел за стол, заставив остальных стоять. Игнат, молодой русоволосый казак, смотрел в пол, но в его позе читалось упрямство. Его брат, коренастый парень по имени Артём, стоял, скрестив руки. Индеец — брат девушки, высокий скуластый воин по имени Бегущий Олень — смотрел на меня с немым вызовом. Его сестра стояла чуть позади, опустив глаза.

— Объясняй, Игнат. Коротко. Что произошло?

— Да ничего особенного, Павел Олегович, — начал казак, запинаясь. — Встречались мы с ней у реки, разговаривали… Она по-нашему немного понимать стала, я её языку учу… Ну, приглянулась она мне. И я ей, видать, тоже. Сегодня цветок ей из лесу принёс, у колодца передать хотел. А этот, — он кивнул на Бегущего Оленя, — как увидел, так сразу набросился. Мол, не смей к сестре подходить. Ну, я не стерпел… Слово за слово…

— Он тронул её? Угрожал? Силу применял? — перебил я, глядя на девушку.

— Нет! — воскликнула она по-русски с сильным акцентом, но чётко. — Игнат… хороший. Цветок. Говорил… тихо.

Брат что-то резко сказал ей на родном языке. Она ответила так же резко, и в её голосе прозвучала не покорность, а досада.

Я вздохнул. Ситуация была кристально ясна и при этом невероятно сложна. Молодые люди симпатизируют друг другу. Казачий обычай таких барьеров не знает — женщины в станицах часто были из разных мест. Индейский обычай, судя по всему, был категорически против. Для них это была не просто ссора, а нарушение традиции, угроза чистоте рода.

— Бегущий Олень, — обратился я к нему через Токеаха, который как раз вошёл в комнату. — Скажи ему: я понимаю его гнев. Он защищает сестру. Но в наших законах нет запрета на знакомство, если девушка согласна. Она сказала, что парень хороший. Значит, нет обиды. Он должен извиниться за удар.

Перевод вызвал бурную реакцию. Индеец заговорил быстро, горячо, жестикулируя.

— Он говорит, — перевёл Токеах, — что их народ не отдаёт своих женщин чужакам. Что это ослабляет род. Что духи не примут такой союз. Что, если позволить это одному, другие последуют, и тогда народ Туку растворится, как соль в воде.

Вот она, сердцевина конфликта. Не бытовая ссора, а столкновение двух цивилизационных моделей. Интеграция интеграцией, но когда дело доходит до крови, всё становится на свои места.

Я поднялся из-за стола.

— Игнат, Артём, вы свободны. Идите в лазарет, пусть Марков посмотрит губу. Никаких ответных действий. Приказ. Понятно?

Казаки, недовольно переглянувшись, кивнули и вышли. Я дождался, пока дверь за ними закроется, и повернулся к Токеаху и Бегущему Оленю.

— Веди меня к Белому Лебедю. Сейчас.

Старый вождь принял меня не в своём новом срубе, а на открытом месте, у костра, вокруг которого сидели старейшины всех десяти родов. Вид у них был мрачный, будто хоронили кого-то. Весть о конфликте уже разнеслась.

Я не стал тратить время на церемонии.

— Вы знаете, зачем я пришёл. Молодой казак и девушка из рода Туку. Он проявил к ней интерес. Она не против. Её брат вмешался. Произошла драка. По нашим законам — нет вины. По вашим — оскорбление. Так?