Обогнув мыс Лизард и выйдя в Бискайский залив, флотилия встретилась с долгожданным солнцем. Холодный, колкий воздух смягчился, море из свинцово-серого превратилось в густо-синее, покрытое короткой, резвой волной. Смена обстановки сразу же отразилась на людях. Переселенцы, бледные и измотанные после шторма и качки, начали понемногу выбираться на палубы, щурясь на непривычно яркий свет. Их движения стали увереннее, в разговорах появились нотки, отдалённо напоминающие интерес к происходящему вокруг, а не только к собственному страху.

Активность проявил отец Пётр. Он обратился ко мне с почтительной, но настойчивой просьбой — выделить место для небольшого походного иконостаса. Не видя в этом угрозы, а лишь потенциальную пользу для морального состояния, я согласился. На корме «Святого Петра», у грот-мачты, соорудили нечто вроде навеса из парусины. Под ним установили складной киот с несколькими иконами, привезёнными из России. С этого момента утренние и вечерние молитвы стали неотъемлемым ритмом корабельной жизни. Я наблюдал, как люди собираются на короткую службу — сначала робко, по принуждению старост, затем всё более охотно. Для них это был якорь, островок привычного мира в бесконечной и враждебной водной пустыне. Я не разделял их веры, но уважал её практическую функцию.

Однако расслабляться было преступно. Эти воды, особенно по мере продвижения на юг, славились не только торговыми путями. Пираты берберийских эмиратов, базировавшиеся в Сале, Алжире и Тунисе, всё ещё были грозной силой. К ним добавлялись «вольные охотники» — каперы всех национальностей, чьи патенты давно истекли, но жажда лёгкой добычи — нет. Луков, не дожидаясь моих указаний, ужесточил режим. На всех судах были усилены дозоры. На «Святом Петре» и шхунах круглосуточно дежурили наблюдатели с лучшими подзорными трубами на марсах. Пушки, особенно на «Удалом» и «Надежде», где располагалась основная часть нашей огневой мощи, содержались в постоянной готовности к бою: зарядные ящики стояли рядом, банники и шомпола лежали на положенных местах, расчёты провели несколько учебных тревог. Луков лично проинструктировал своих ополченцев, разъяснив основы стрельбы из ружей в морском бою — задача неблагодарная, но необходимая.

Я прекрасно понимал, что в прямом сражении с профессиональными флотоводцами у нас не будет и малейшего шанса. Военные корабли умеют стрелять из пушек, а на воде дело это очень сложное, так что если начнётся бой, то шансы на выживание у нас крайне маленькие. В лучшем случае стоит рассчитывать на абордаж. Тогда, быть может, получится откупиться или, на самый крайний случай, разрядить ружья прямо вплотную. Пули могут и не пробить плотные деревянные доски, но большего у нас всё равно не было, а залп из нескольких десятков ружей нанесёт врагу хоть сколько-нибудь значительный урон.

Дни потекли размеренно, превратившись в череду вахт, тренировок, молитв и ремонтных работ. Обручев возился с такелажем, пытаясь усовершенствовать некоторые узлы крепления. Марков наладил регулярный осмотр людей, опасаясь вспышек цинги, и хотя наши запасы лимонного сока и квашеной капусты были ещё велики, он уже вёл учёт. Я проводил ежедневные летучки с капитанами, сверяя курс по картам и секстанту, изучая сведения из лоций, купленных в Петербурге за немалые средства. Мы держались в виду берега, но на почтительном расстоянии, чтобы не сесть на мель и не привлекать лишнего внимания со стороны португальских или испанских властей.

Инцидент произошёл на рассвете десятого дня после выхода из Ла-Манша. Мы уже миновали мыс Финистерре и взяли курс строго на юг, вдоль побережья Португалии. Небо только начинало светлеть, окрашиваясь на востоке полоской холодного зеленоватого света. Я находился в своей каюте, просматривая судовой журнал, когда услышал гулкий, напряжённый крик с марса:

— Паруса! На горизонте! Два судна! Правый борт!

Сердце ёкнуло, ударившись о рёбра. Я выскочил на палубу, на ходу натягивая сюртук. Воздух был ледяным и влажным. На мостике, окутанный паром от дыхания, уже стоял Крутов, впиваясь в подзорную трубу. Луков, словно из-под земли, возник рядом со мной, его лицо было каменным, глаза сузились до щелочек.

— Где? — спросил я коротко.

— Там, — Крутов не отрывал глаз от трубы и кивнул на юго-восток. — Идут с пересечением курса. Я руку готов на отсечение дать, но уверен, что они военные. Другие бы так маневрировать точно не стали.

Я взял вторую трубу, навёл в указанном направлении. В предрассветной дымке действительно виднелись два силуэта. Небольшие, двухмачтовые, с косыми парусами. Шхуны. Они шли не как купеческие суда — неторопливо и по прямой. Их курс был зигзагообразным, словно они что-то выслеживали или перекрывали нам путь.

— Луков, боевая готовность, — скомандовал я, не опуская трубы. — Спокойно, без паники. Переселенцев — в трюмы. Ополчение — по местам, как тренировали. Канонирам — к орудиям, но не открывать портов без моего приказа.

— Понял, — Луков развернулся и зашагал прочь, его тихие, отрывистые команды тут же заставили палубу ожить.

На «Надежде» и «Удалом» тоже заметили угрозу. На их палубах замелькали фигуры матросов. Сигнальщик на нашем бриге выбросил флажный сигнал «Приготовиться к обороне». Ответные флаги взвились на шхунах почти мгновенно. Наши суда, не сбавляя хода, начали медленное перестроение, сближаясь друг с другом, чтобы прикрыть более уязвимые транспорты флагманом.

Переселенцев, поднятых с нар резкими, но не крикливыми окриками старост и матросов Лукова, поспешно, но без давки, начали спускать в трюмы. Женские всхлипы и испуганный плач детей быстро стихли, заглушённые тяжёлыми люками. На палубе остались только члены экипажей, вооружённые ополченцы Лукова и мы с Крутовым.

Я остался на корме, прислонившись к кожуху штурвала, стараясь дышать ровно и демонстрировать полное спокойствие. Внутри всё сжалось в холодный, твёрдый ком. Мысль о пиратах или каперах, о возможном бою, о потере людей и груза ещё до выхода в Атлантику проносилась в голове, но я гнал её прочь. Сейчас нужен был только расчёт и контроль.

Незнакомцы приближались быстро, используя попутный ветер. Теперь уже невооружённым глазом было видно, что это лёгкие, быстроходные шхуны, явно построенные для погони. На их палубах тоже копошились люди. Я не увидел развевающихся чёрных флагов — но это мало о чём говорило.

Крутов, не отрывая глаз от приближающихся судов, внезапно хмыкнул — короткий, сухой звук, больше похожий на кашель.

— Португальские каперы, — процедил он сквозь зубы. — Смотрите на корму правой шхуны. Видите вырез? И оснастка — местная, лиссабонская. Идут в связке, охотятся.

Я навёл трубу. Действительно, на корме ближайшей шхуны угадывались какие-то особенности формы, а такелаж выглядел иначе, чем на наших судах или на британских кораблях, виденных в Ла-Манше.

— На кого охотятся? — спросил я.

— На кого угодно, кто послабее. Но в этих водах сейчас их главная добыча — нелегальные работорговцы, — пояснил Крутов, наконец опуская трубу. Его лицо было сосредоточено, но без паники. — У португальцев монополия на вывоз живого товара из своих африканских факторий. Тех, кто нарушает, они топят или захватывают. Мы для них — неопознанная цель. Три судна, идём с севера, без опознавательных…

— Так португальцы же отменили у себя работорговлю, — не понял я, с удивлением смотря на Крутова.

— Это вы с чего так подумали? Белыми и у себя на территории отменили, но колонии — это дело всегда другое. Китайцами, правда, торговлю не ведут, но вот чёрных как за «здравствуйте» продают и на плантации во все страны продают. Говорят, что американские плантаторы одни из самых частых их клиентов. — Крутов цокнул языком, продолжая смотреть на приближающиеся корабли. — Нигры нигров своих же ловят, потом продают за оружие, чтобы с другими ниграми воевать. Можете считать, что это такой круговорот нигров в природе, а точнее — треугольнике. Португальцы, французы, англичане и иже с ними возят в Африку оружие, спирт, лошадей, обменивают там всё это на людей, которых через Атлантику в колонии везут. Там на сырьё нигров меняют, которое обратно в Европу и везут. Вот вам и прибыльное дело самое.