Падение форта Эль-Пресидио не стало финальным аккордом войны, а превратилось в сигнал для полного и окончательного бегства. Стоило только известию о захвате каменной твердыни и гибели гарнизона распространиться по округе, как остатки испанского присутствия к северу от Сакраменто рухнули окончательно. Мира никто не подписывал, не было ни перемирия, ни официальных соглашений. Просто в течение двух недель всё затихло. Мы не наступали, прекрасно понимая, что людей и на освоение имеющейся территории не хватит. Нужны были сотни людей, чтобы достичь хотя бы минимального контроля. Испанцы же не контратаковали, погружённые в свои проблемы. Мало того, что сейчас лоялисты испанской короны воевали с революционерами, старающимися завоевать независимость своего региона.

Испанские семьи покидали насиженные ранчо и миссии с поспешностью, граничащей с паникой. Они грузили на повозки и вьючных мулов самое ценное — детей, церковную утварь, личные вещи — и уходили на юг, к более крупным поселениям вокруг Монтерея. Бросали всё остальное: запасы зерна в амбарах, скот в загонах, инструменты в мастерских, домашнюю утварь в покинутых домах. Это была не организованная эвакуация, а бегство, продиктованное животным страхом перед «дикими ордами русских и индейцев». И эта паника стала нашим главным союзником.

Наши разъезды, состоящие из русских дозорных и индейских следопытов, докладывали об одном и том же: деревни пустеют на глазах. Пути на юг были забиты подводами и пешими людьми. Никто не пытался оказать сопротивление, даже символическое. Казалось, сам воздух в долинах стал чище от ушедшего напряжения.

И тогда начался Великий Сбор. Пока ополченцы патрулировали опустевшие земли, обеспечивая, чтобы бегство не превратилось в ответный набег, к нашему поселению и к разбитому у стен форта лагерю индейцев потянулись бесконечные вереницы груза. Это были не организованные обозы, а стихийный поток трофеев, свозимых со всей округи.

Я стоял на холме у северных ворот и наблюдал, как под присмотром Мирона и Обручева растёт невероятная куча сокровищ, добытых без единого выстрела. Дюжины тюков с шерстью и невыделанными кожами. Бочки с мукой, сушёной фасолью, маисом. Ящики с гвоздями, скобами, простыми железными изделиями. Целые вязанки мушкетов и фузей — старых, «кремнёвых» систем, но годных к употреблению. Отдельной горой сложили пороховые бочонки и свинцовые слитки — находка ценнее золота для нашей оборонной способности. Специально отведённый загон быстро наполнялся животными: несколько десятков голов рогатого скота, отара овец, два десятка лошадей и даже несколько упрямых мулов. К тому же к животине прилагался и фураж, без которого прокормить столь много бойцов было практически невозможно.

Это было богатство, способное в корне изменить наше существование. Но вместе с ним на плечи легла и тяжёлая, кровавая ноша — вопрос о пленных. Их набралось почти семь десятков человек: солдаты гарнизона, ополченцы из разгромленного отряда Васкеса, несколько поселенцев, не успевших или не пожелавших бежать. Они томились под усиленной охраной в полуразрушенных казармах форта, а вокруг, как стая голодных волков, кружили индейские воины.

Их требование было простым, древним и беспощадным: кровь за кровь. Они потеряли в стычках и при штурме своих бойцов. Духи предков и закон войны требовали возмездия. Тем более что многие воины пришли из племён, годами страдавших от испанских рейдов и рабских наборов на рудники. Для них это был шанс наконец свершить правосудие.

Споры начались на второй день после падения форта. Великий Ворон и другие старейшины явились ко мне не в лагерь у ручья, а прямо к воротам колонии, демонстрируя серьёзность намерений. Их лица были непроницаемы, но в атмосфере чувствовалась та особая, густая тишина, что предшествует буре.

Мы собрались в моём доме. Теперь за столом сидели я, Луков, Обручев, а с другой стороны — трое старейшин и Токеах в роли переводчика. Воздух был наэлектризован.

Великий Ворон говорил первым, негромко, но каждое слово падало как камень. Токеах переводил отрывисто, его собственный взгляд был тёмен.

— Они говорят, что пленные — не люди, а трофеи. Что по обычаю воины, взявшие их, имеют право на их жизнь. Что если мы отпустим испанцев, духи павших не обретут покой, а наш союз будет казаться слабостью. Они требуют казни. Всех.

Луков, сидевший справа от меня, резко выдохнул, но промолчал. Обручев побледнел. Я чувствовал, как в висках застучало. Просто так отпустить пленных было нельзя — они видели наши силы, знали расположение укреплений, могли стать ядром будущего сопротивления. Но и устроить массовую резню, превратиться в мясников… это перечёркивало все наши слова о новом начале, о праве, отличном от дикости Фронтира.

— Скажи Великому Ворону, — начал я, тщательно подбирая выражения, — что я понимаю его гнев и уважаю обычаи его народа. Но мы воюем не как дикари, а как цивилизованные люди. Наша сила — не в жестокости, а в порядке и справедливости. Казнить можно только тех, кто отдавал приказы, кто несёт прямую ответственность за кровь. Офицеров, командиров. Солдаты и поселенцы — просто слепые орудия. Их можно использовать как рабочую силу, обменять позже на пленных воинов ваших народов.

Перевод вызвал бурное обсуждение. Лица старейшин стали ещё суровее. Кайен, сидевший слева от Ворона, заговорил резко, тыча пальцем в мою сторону.

— Он спрашивает, — голос Токеаха стал жёстче, — разве твои воины не убивали испанских солдат в бою? Почему теперь, когда они связаны, они становятся «невинными»? Это лицемерие. Или слабость.

Это был удар ниже пояса. Я сжал кулаки под столом.

— В бою — да. Это война. Но когда враг сложил оружие, он становится пленным. И с пленными обращаются по-другому. Иначе мы ничем не лучше их. Скажи им, что я согласен на казнь командиров. Только их. И казнь должна быть быстрой, без мучений. Без снятия скальпов. Расстрел. Это наш обычай. Остальных пленных мы берём под свою ответственность.

Начался торг. Он был тяжёлым, полным недоговорённостей и скрытых угроз. Индейцы настаивали на своём праве мести, я — на своём праве как стороны, взявшей форт и координирующей действия. Луков временами вставлял лаконичные реплики о том, что массовая казнь может вызвать ответную волну ненависти со стороны оставшихся испанцев, сделать войну на истребление неизбежной. В конце концов, устав от препирательств и чувствуя, что тупик грозит развалом хрупкого альянса, Великий Ворон согласился на компромисс.

— Пусть будет так, — перевёл Токеах его скрипучие слова. — Командиры умрут. Остальные — ваши рабы. Но оружие и порох, что мы забрали из форта и поселений, должны быть поделены поровну, как и добыча. И мы заберём свою долю скота и зерна сегодня же.

Я кивнул, чувствуя кислый привкус во рту. Компромисс был куплен дорогой ценой — согласием на смертный приговор и необходимостью делиться вооружением. Последнее беспокоило меня больше всего. Отдать сотни мушкетов и десятки пудов пороха союзникам, чьи долгосрочные намерения были туманны… это было равносильно созданию потенциальной угрозы у себя под боком.

Когда совещание закончилось и старейшины удалились для обрядовых приготовлений к казни, я немедленно вызвал Лукова в свой кабинет.

— Андрей Андреевич, слушай внимательно, — сказал я, закрыв дверь. — Часть оружия, которую мы должны отдать по договору, нужно привести в негодность. Незаметно. Не все стволы, но значительную часть.

Луков поднял бровь, но его глаза сразу стали острыми, профессиональными.

— Понимаю. Забить затравочные отверстия? Подпилить курки?

— Точно. Но так, чтобы не бросалось в глаза при поверхностном осмотре. И порох… к пороху нужно подмешать влажный песок, испортить часть запалов. Сделай это силами самых проверенных людей. Сегодня ночью. Индейцы завтра начнут забирать свою долю.

— Рискованно. Если обнаружат…

— Если обнаружат — скажем, что оружие было в таком состоянии при захвате. Они не оружейники, чтобы разбираться. Главное — сделать так, чтобы в решающий момент эти мушкеты дали осечку или разорвались у них в руках, а не разрядились в сторону наших людей. Мы пока не можем говорить с позиции силы. Понятна задача?