Он не договорил, резко обернувшись к боцману, — Поднять кормовой флаг! Торговый российский и гильдейский! Быстро!

Через минуту над кормой «Святого Петра» взвился большой триколор российского торгового флота, а под ним — прямоугольное полотнище с символами первой купеческой гильдии, которое я заказал ещё в Петербурге. Сигнальщик продублировал приказ на шхуны. Вскоре наши флаги затрепетали и на их мачтах.

Эффект не заставил себя ждать. Две пиратские шхуны, уже приблизившиеся на расстояние пушечного выстрела, резко изменили курс. Они не побежали, но и не пошли на сближение. Одна, видимо флагманская, легла в дрейф, вторая описала широкую дугу, продолжая изучать нас.

Прошёл напряжённый час. Мы не меняли курса, продолжая идти на юг с прежней скоростью, но все пушки были наведены на незваных гостей, а мушкеты в руках ополченцев Лукова держались наготове. Наконец, одна из шхун — та, что поменьше, — рискуя, направилась прямо к нам, сокращая дистанцию.

— Приготовиться, — тихо сказал я, но Крутов отрицательно мотнул головой.

— Не будут атаковать. Разведка. Сейчас попробуют поговорить. Главное, что у нас пушки есть, а уж то, что мало стрелков — они этого не знают, но в перестрелку не вступят.

Он оказался прав. Чужая шхуна приблизилась на расстояние голоса — около пятидесяти саженей — и также легла в дрейф. На её палубе, у борта, собралась группа людей. Один из них, в синем кафтане и треуголке, поднёс к лицу рупор.

Раздался окрик. Я не знал португальского, но язык, на котором кричали, был явно романским, с хриплым акцентом.

— Quel navire? D’où venez-vous? — донёслось до нас. Французский, но ломаный, грубый.

Крутов, не обращаясь ко мне, взял рупор у нашего боцмана. Его французский был далёк от совершенства, но понятен.

— Российское торговое судно «Святой Пётр» из Санкт-Петербурга! С флотилией! Следуем в Южную Америку с коммерческим грузом!

На том конце последовала пауза. Видимо, информация переваривалась.

— Marchandises? Esclaves? — прогремел новый вопрос. Прямой и грубый. «Товары? Рабы?»

Крутов даже бровью не повёл.

— Нет рабов! Товары! Железо, инструменты, ткани! — Он выкрикнул это с такой отвратительной интонацией, будто сама мысль о работорговле была для него оскорбительна. — Имеем разрешение от нашего правительства! Императорского!

Ещё одна пауза. Каперы что-то оживлённо обсуждали между собой. Я видел, как капитан в синем кафтане жестикулирует, явно не уверенный в своих дальнейших действиях. Он смотрел на наши флаги, на внушительные борта «Святого Петра», на видимые орудийные порты на шхунах. Рисковать, атакуя три хорошо вооружённых судна под флагом мощной, хоть и далёкой империи, ради сомнительной добычи, было глупо. Особенно если мы не были их главной целью — нелегальными невольничьими кораблями.

Наконец, с чужой шхуны донёсся финальный, небрежный окрик:

— Passez! Bon voyage!

Рупор опустили. Шхуна резко развернулась, ловко поймав ветер, и понеслась назад, к своему напарнику. Вторая шхуна тоже развернула паруса. Через полчаса оба судна превратились в точки на горизонте, а затем исчезли вовсе.

На нашей палубе воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только свистом ветра в снастях. Затем кто-то из матросов тяжело выдохнул. Луков, стоявший у борта с неизменным каменным выражением лица, медленно опустил пистолет, который всё это время держал наготове у бедра.

— Ушли, — констатировал он без эмоций.

Я тоже почувствовал, как напряжение начинает спадать, оставляя после себя лёгкую дрожь в коленях. Но сейчас было не время для слабости.

— Отбой тревоги, — сказал я, и мой голос прозвучал чуть более хрипло, чем обычно. — Постепенно выводить людей из трюмов. Луков, оставь усиленные посты ещё на четыре часа. Капитан Крутов, наш курс?

— Без изменений, — отозвался Крутов, уже снова глядя вперёд, на расстилающийся перед нами океан. — Идём дальше.

Я кивнул и спустился вниз, чтобы лично удостовериться, что с переселенцами всё в порядке. В трюмах было душно и пахло страхом. Люди сидели, прижавшись друг к другу, широко раскрытыми глазами глядя на спустившегося к ним «начальника». Я прошёл между рядами, стараясь говорить спокойно и твёрдо:

— Всё кончено. Чужие корабли ушли. Мы под защитой нашего флага и наших пушек. Никто не пострадал. Сейчас можно будет подняться на палубу.

В их взглядах читалось недоверие, смешанное с облегчением. Но порядок, который сохранился во время тревоги, отсутствие паники — всё это работало на нас. Старосты, получив от меня подтверждение, начали поднимать своих людей.

Вернувшись в каюту, я сел за стол, чувствуя, как адреналин окончательно отступает, сменяясь глубокой усталостью. Этот инцидент, разрешившийся без единого выстрела, был важен. Он показал уязвимость флотилии в этих водах, но также доказал правильность принятых мер: боевая готовность, чёткие флаги, демонстрация силы. Крутов проявил себя блестяще — его опыт и мгновенная идентификация угрозы сэкономили нам нервы и, возможно, жизни.

Я сделал запись в судовом журнале, сухо изложив факты. Затем вызвал к себе Лукова и капитанов шхун. Совещание было коротким. Мы решили, не отклоняясь от курса, держаться ещё дальше от берега, особенно по ночам, когда риск внезапного нападения выше. Тренировки ополчения и артиллерийские учения решено было продолжить с удвоенной интенсивностью. Пассивного наблюдения было недостаточно — люди должны были привыкнуть к мысли о возможном бою, отработать действия до автоматизма.

Выйдя после совещания на палубу, я увидел, что жизнь на судне уже возвращается в обычную колею. Люди, отогревшись на солнце, занимались своими делами. Слышались даже редкие смехи. Отец Пётр у своего иконостаса служил благодарственный молебен, и вокруг него собралось больше людей, чем обычно. Они молились уже не только о спасении души, но и о благодарности за избавление от конкретной опасности.

Я подошёл к борту и долго смотрел на бесконечную водную гладь, уходящую на юг. Мы миновали очередную точку на карте, прошли через очередное испытание. Океан был спокоен, почти дружелюбен. Но я больше не обманывался его кажущейся безмятежностью. Впереди были тысячи миль, мыс Горн или Магелланов пролив, испанские владения, незнакомые течения и ветра. И, как показал сегодняшний день, человеческая угроза могла появиться в любую минуту, из-за любого горизонта. Моя задача была не в том, чтобы героически отражать каждую атаку, а в том, чтобы сделать нашу флотилию настолько крепким орешком, чтобы у потенциальных агрессоров просто не возникало желания его раскусить. Сегодняшний урок был усвоен. Система оповещения и реагирования сработала. Но её предстояло продолжать отлаживать, день за днём, до самого конца пути. Пока же солнце пригревало спину, ветер ровно наполнял паруса, и три наших судна, выстроившись в кильватерную колонну, неуклонно продолжали двигаться вперёд, разрезая тёплые, синие воды Атлантики.

Экватор встретил нас не яростным штормом, а тихой, удушающей пыткой.

Воздух потерял движение, превратившись в густой, прогретый до дрожи сироп. Паруса обвисли мертвыми складками, и три наших судна застыли на зеркальной, отливающей свинцом глади океана. Солнце било отвесно, безжалостно, выжигая последние тени. Деревянные палубы накалялись так, что к ним невозможно было прикоснуться голой кожей. Этот штиль, растянувшийся на недели, стал испытанием куда более изощрённым, чем любая буря.

Физические тяготы нарастали стремительно. Вода в бочках, несмотря на все предосторожности, зацвела, приобретя затхлый, сладковато-гнилостный привкус. Провизия портилась на глазах: сухари отсырели и заплесневели, в бочках с солониной появился склизкий налёт. Даже закалённые моряки, видавшие виды, с трудом переносили духоту. Они двигались по палубам медленно, как сомнамбулы, тела их были покрыты соляной коркой, смешанной с потом. На «Удалом» ситуация оказалась хуже всего. Там, в тесном трюме, где разместили часть переселенцев, воздух стал совсем недвижимым, спёртым смрадом немытых тел, испорченной пищи и страха.