Шторм обрушился на флотилию с коварной, нарастающей мощью. Сначала лишь резко потянуло сыростью и холодом, небо на западе потемнело, будто его залили чернилами. Затем ветер сменился на злой, порывистый норд-вест, засвистел в снастях, заставив мачты гудеть низко и тревожно. Волна, ещё недавно ровная и сонная, начала вздыматься грязно-серыми холмами с белыми, клочковатыми гривами пены на гребнях. «Надежда» и «Удалой», легковесные, дрогнули первыми, их носы с размаху начали врезаться в водяные валы, обдавая палубы ледяными брызгами.

На мостике «Святого Петра» капитан Крутов не стал ждать ухудшения. Его голос, хриплый от постоянных команд, рявкнул так, что перекрыл завывание ветра. По его приказу матросы ринулись убирать брамсели и брать рифы на фоке и гроте. Движения были отточенными, но скорость — критической. Я наблюдал, как паруса, ещё недавно туго набитые ветром, сморщились, подтянутые к реям, а судно сразу же стало послушнее, хоть и потеряло ход. Но стихия нарастала быстрее, чем человеческий экипаж мог справиться с её силой.

Волны перестали быть просто волнами. Они превратились в подвижные, обрывистые холмы, между которыми зияли глубокие, пенистые долины. «Святой Пётр» с тяжёлым стоном всходил на склон водяной горы, замирал на мгновение на гребне, открывая безумный вид на клочковатую, кипящую пустыню вокруг, а затем валился вниз, в провал, с таким ускорением, что желудок уходил в пятки. Корпус скрипел и постанывал, каждый раз заставляя сжиматься сердце. Стыдно признаться, но страх сковал и меня — холодный, рациональный ужас перед абсолютной, безличной мощью, перед которой все мои расчёты и планы были пылью.

Но показывать это было смерти подобно. Я вцепился в поручни мостика, стараясь дышать ровно и следить за происходящим. Внизу, на главной палубе, уже кипела работа и одновременно — хаос. Луков, обмотавшийся вокруг талии верёвкой, прикрученной к лееру, орал на своих ополченцев, заставляя их цепляться за любую неподвижную часть и помогать матросам. Его люди, бледные, с глазами, полными животного ужаса, послушно, словно автоматы, тянули канаты, откачивали воду, хлопающую через фальшборт. Один из переселенцев, не удержавшись, сорвался и пополз к левому борту, но двое матросов и бывший солдат из команды Лукова вовремя вцепились в него, притянув к основанию шлюпбалки.

На шхунах ситуация была острее. Через подзорную трубу я увидел, как на «Удалом» зелёная вода всей массой перекатилась через нос, сорвав часть лёгкого ограждения и унеся за борт несколько пустых бочек и тот самый хлев для коз. Животные, обезумев от страха, мелькнули в пене и исчезли. На палубе воцарилась мгновенная паника, женщины закричали. Но капитан Сидор Трофимов, привязанный к рулевому колесу, не дрогнул. Его брат Артём на «Надежде» вёл своё судно в кильватер флагману, отчаянно пытаясь повторять манёвры более крупного брига.

Именно тогда я заметил Обручева. Он не стоял на месте, не искал укрытия. Схватив двух матросов, он что-то прокричал им прямо в уши, тыча пальцем в главную мачту. Там, на высоте, под бешеным напором ветра, что-то неестественно вибрировало — казалось, сама мачта вот-вот сложится, как спичка. Не дожидаясь моего или чьего-либо приказа, инженер и матросы, обвязавшись верёвками, полезли вверх. Это было безумие. Их швыряло из стороны в сторону, они исчезали в облаках брызг и водяной пыли, но продолжали лезть. Обручев, казалось, не замечал опасности, полностью сосредоточившись на задаче. Они закрепили дополнительные найтовы, подтянули ослабевшие ванты, поставили импровизированные распорки из запасных рангоутных деревьев. Когда они спустились, обледеневшие и еле живые, вибрация мачты стала заметно меньше.

Шторм бушевал несколько часов, но именно эти минуты борьбы за мачту стали переломными. Видя, как «сухопутный» инженер лезет в самое пекло, матросы перестали воспринимать пассажиров как обузу. Стихия уравняла всех. Луков, заметив, что его люди справились с первым шоком, начал организовывать их в постоянные смены: одни помогали на палубе, другие откачивали воду из трюма, третьи — успокаивали женщин и детей в кубриках, куда то и дело хлестала ледяная вода через незадраенные иллюминаторы. Плохо было одинаково всем, а потому участие каждого человека было дороже золота.

Марков со своим помощником устроили перевязочный пункт в относительно сухом помещении под полубаком. Туда тащили ушибленных, с вывихнутыми конечностями, с глубокими ссадинами от тросов. Он работал молча, быстро, его руки не дрожали, хотя сам он был бледен как полотно. Он боролся не только с травмами, но и с нарастающей волной морской болезни, которая косила и переселенцев, и некоторых матросов. Раздавал нашатырь, заставлял пить воду, хоть через силу.

Я разделил время между мостиком и спусками вниз. На мостике я был глазами и ушами, стараясь предугадать запросы Крутова — вовремя подать подзорную трубу, отдать приказ Лукову через бегуна, следить за шхунами. Внизу я появлялся как символ контроля. Не говорил многословных речей — в грохоте стихии их всё равно не было слышно. Просто показывал себя: вот он, главный, не спрятался, он здесь, с нами. Кивал старостам, хлопал по плечу особенно отчаянно работающих, совал Маркову чистый платок, вытирая с его лица брызги и кровь.

Перелом наступил почти незаметно. Ветер не стих, но как будто выдохся, потерял яростный напор. Волны остались высокими, но стали более пологими, менее хаотичными. Дождь из брызг сменился косым, колючим, но уже просто дождём. Небо на западе посветлело, из рваных туч вырвался бледный луч солнца, упавший на измученную, залитую водой палубу «Святого Петра».

Крутов первым почувствовал изменение. Он распрямил спину, снял со лба стекавшую солёную воду и глухо скомандовал:

— Постепенно ставить прямые паруса. Осмотреть повреждения. Дать людям передохнуть.

Его голос звучал изношенно, но твёрдо. Приказ был передан на шхуны сигнальными флажками — выбросить их в такую погоду было подвигом, но сигнальщик справился. Союзнические корабли правильно восприняли передаваемую информацию и тут же принялись пусть и не особо торопясь, но выполнять команды. Я же понял, что команда на моих кораблях отличная, сработанная. Будь у меня куда менее натренированный экипаж, то совершенно точно вся экспедиция отправилась бы на дно.

Я спустился с мостика, ощущая, как ноги подкашиваются от напряжения и долгой неподвижности в неудобной позе. Палуба представляла собой печальное зрелище: обрывки снастей, разбитые ящики, мотки намокшего такелажа, всюду — лужи и потоки воды. Но судно было на плаву. Люди — живы.

Луков, мокрый до нитки, с рассечённой бровью, строил своих ополченцев. Они стояли уже не так растерянно. В их глазах, помимо усталости, читалось что-то новое — некое подобие уверенности, заработанной в бою.

— Потери? — спросил я коротко.

— Трое с переломами, десяток ушибов, — отчеканил Луков. — Со скотиной на «Удалом» беда. И один ящик с инструментами сорвало с креплений, разбило вдребезги. Что-то собрать смогли, но далеко не всё.

Я кивнул, принимая информацию. Инструменты можно было восполнить, людей — нет. Пока что баланс был в нашу пользу.

Обручев, с лицом, почерневшим от смолы и морской соли, уже вёл осмотр мачт и рангоута с боцманом. Увидев меня, он подошёл, еле волоча ноги.

— Главная мачта цела, — сказал он без предисловий. — Но два стень-ванта нужно менять. И на фок-мачте треснул эзельгофт. Рисковать нельзя.

— Делайте, что нужно, — ответил я. — Берите людей, материалы.

Он кивнул и, не отдыхая, поплёлся составлять список необходимого.

Я прошёл в кубрики. Воздух там был спёртым, густо пахло рвотой, страхом и мокрым сукном. Но паники уже не было. Люди сидели, прижавшись друг к другу, уставшие, но тихие. Дети, выплакавшись, дремали на коленях у матерей. Отец Пётр, такой же мокрый и бледный, как все, обходил их, тихо беседуя, благословляя. Его спокойный голос действовал лучше любого лекарства.