— Передай им, — сказал я, глядя прямо на воина с того берега, — что мы уважаем их духов и их землю. Что мы уйдём. Но мы вернёмся с дарами и с желанием говорить с мудрыми людьми их племени. Чтобы найти путь, который устроит всех.

Пока проводник переводил, я отдал тихие распоряжения Черкашину:

— Готовь людей к отходу. Медленно, без паники. Забираем образцы, инструмент. В лодки. Но будь готов ко всему.

Казаки начали осторожно отходить к стругам, прикрывая отход. Воины на том берегу наблюдали, не двигаясь. Напряжение висело в воздухе, густое, колючее. Каждый звук, каждое неверное движение могло стать искрой.

Мы погрузились в лодки, оттолкнулись от берега. Течение сразу же подхватило струги, понесло вниз по реке. Я стоял на корме, не спуская глаз со скал, где затаились незваные стражи этой долины. Они так и не появились вновь, растворившись среди камней так же незаметно, как возникли.

Но их предупреждение висело в воздухе яснее, чем крик. Удача, до сих пор улыбавшаяся нам, впервые показала свой оскал. Мы нашли железо. Но чтобы его добыть, предстояло решить задачу куда сложнее военной — задачу дипломатии, переговоров и, возможно, жёсткого торга с людьми, для которых эти горы были домом, а не ресурсом. И время на раздумья было только до того момента, как мы вернёмся сюда снова. А вернуться сюда было необходимо.

Возвращение в Русскую Гавань было мрачным и молчаливым. Струги скользили по тёмной воде, а у меня в голове, вместо планов разработки рудника, бушевала холодная ярость. Бессильно отступить под дулом чужих ружей — этот щелчок по носу после громкой победы над испанцами был непозволительной слабостью. Сейчас на этой земле сила и воля решали всё. Малейший признак колебаний мог стать приглашением для новых посягательств. Ждать и готовить долгие переговоры означало терять темп, а главное — авторитет, который мы с таким трудом заработали у своих же новых граждан, у индейцев Белого Лебедя. Дипломатия — инструмент мощный, но бесполезный, если за ней не стоит готовность к мгновенному и жёсткому ответу.

Едва причалив, я не пошёл в резиденцию, а сразу отдал приказания. Гонец помчался к Лукову и Черкашину с вызовом на срочный совет. Другой — к Токеаху, с требованием собрать всех крещёных индейских воинов, которые уже прошли хотя бы начальную подготовку под руководством штабс-капитана. Время на раскачку не отводилось.

В моём срубе собрались через полчаса. Лица у всех были напряжённые — слухи о стычке у пещеры уже разнеслись. Я изложил ситуацию кратко, без эмоций.

— Они поставили ультиматум. Приказали уйти. Мы ушли. Теперь вернёмся. Не для разговоров. Цель — уничтожить эту группу, показать, что наши границы и наши интересы неприкосновенны. Задача — не допустить утечки информации об открытом месторождении до того, как мы там закрепимся. Исключаем любые переговоры.

Луков молча кивнул, его профессиональный взгляд уже оценивал силы. Черкашин хмурился, но в его глазах читалось понимание. Он, как человек пусть и сибирского, но фронтира, знал этот закон: отбить охоту нападать первым разом.

— Силы? — отрывисто спросил Луков.

— Все твои казаки, Черкашин. Все, кто в седле и с ружьём. Плюс два десятка лучших наших ополченцев с штуцерами. И индейцы — только те, кого ты сам подготовил и кому доверяешь. Не больше тридцати человек от них. Общий отряд — около шестидесяти. Быстрота, внезапность, максимальная жестокость. Берём их лагерь, если он есть, и стираем в труху.

— Проводники? — спросил Черкашин.

— Те двое, что были с нами, пойдут. И ещё возьмём нескольких охотников из племени Белого Лебедя. Они должны знать, откуда пришли эти воины.

Подготовка заняла меньше трёх часов. Работала отлаженная машина, которую мы выковали за месяцы постоянной готовности. Казаки проверяли коней, оружие, набивали патронташи. Луков лично отбирал ополченцев — брал только ветеранов недавних стычек, людей с твёрдой рукой и хладнокровным взглядом. Индейская группа, приведённая Токеахом, строилась отдельно. Эти два десятка человек сильно отличались от своих диких соплеменников: в их позах читалась попытка держать строй, взгляды были направлены на Лукова, ждали команд. Простые рубахи и штаны, выданные из наших запасов, заменяли традиционные плащи. На многих уже висели наши фузеи. Дисциплина, пусть и примитивная, уже пускала корни.

Мы погрузились на струги ещё до заката. На сей раз это был не разведывательный отряд, а десантная флотилия: шесть плоскодонок, гружёных людьми, оружием, припасами на несколько дней. Плыли быстро, почти не отдыхая, сменяя гребцов. Я сидел на корме головного струга, рядом с Черкашиным и одним из старых проводников. Карта ущелья лежала перед нами, но главным ориентиром были теперь не скалы, а знания индейцев. Проводник, которого звали Быстрая Река, тихо пояснял, показывая пальцем на восток:

— Люди с раскраской смерти. Приходят с восхода солнца, из-за высоких гор. Охотятся на оленя и… на людей. Воины сильные, злые. Духи гор их не любят. Живут малыми группами, кочуют. Та, что вас прогнала, — одна из таких.

— Где их стоянка? — спросил я, не отрывая взгляда от реки.

— Недалеко от пещеры духов. На высоком берегу, где сосны растут. Место скрытое. Мы найдём.

Мы нашли. На вторые сутки, оставив струги под охраной небольшого заслона в укромной протоке, основная группа двинулась по суше. Индейские следопыты выскользнули вперёд, растворившись в сером осеннем лесу. Мы шли следом — казаки бесшумно, как тени, ополченцы — с некоторым скрипом, но в непривычной для врага тишине. Луков вёл арьергард, гася любой звук.

Быстрая Река вернулся через час. Его лицо, обычно непроницаемое, было сосредоточено.

— Лагерь. В полуверсте. На поляне. Человек пятнадцать. Может, больше в вигвамах. Стоят спокойно, костры курят. Охраны нет. Думают, вы испугались.

— Раскраска? — уточнил Черкашин.

— Белая, как кость мёртвого зверя. И красные знаки — как кровь. У вождя на груди — рука, красная.

Больше расспрашивать не было нужды. Мы двинулись в последний бросок. Лес редел, сквозь стволы уже виднелась полоска света — поляна. Рассредоточились по цепочке, заняли позиции на опушке. Я приник за толстым стволом кедра и наконец увидел их.

Лагерь действительно напоминал временную стоянку. Несколько низких, наскоро сколоченных вигвамов из жердей и шкур. Трое мужчин сидели у костра, что-то разделывая. Ещё несколько виднелись у реки. Но поражала не обстановка, а их вид. Это были высокие, жилистые воины. Их тела, насколько это было видно в прохладный день, были покрыты причудливой, пугающей раскраской. Фон — густая белая глина, делающая их похожими на призраков или живых мертвецов. По этому белому полю шли узоры кроваво-красного цвета: зигзаги, спирали, отпечатки ладоней. У одного на груди, как и говорил проводник, была изображена растопыренная красная рука, будто след от кровавого прикосновения. Волосы, заплетённые в косы с вплетёнными костями и перьями. Оружие — не только луки и копья, у нескольких за спиной виднелись старые, но грозные мушкеты, которым, по виду, было не меньше сотни лет. В их движениях, в манере молча сидеть чувствовалась дикая, необузданная агрессия, совсем не похожая на сдержанное достоинство племён с нашей стороны хребта.

Их было примерно пятнадцать — семнадцать. Наши шестьдесят. Но дело было не в численности. Нужно было сделать это быстро, безжалостно и показательно.

Я встретился взглядом с Черкашиным, стоявшим метрах в двадцати справа. Он коротко кивнул, готовый. Луков, слева, поднял руку, сжимая в кулаке ветку — сигнал для индейцев и ополченцев. В воздухе повисла та особая, звенящая тишина, что бывает лишь перед ураганом.

Я опустил руку.

Первыми ударили штуцера наших егерей. Сухие, отрывистые хлопки разорвали лесной покой. Двое воинов у костра дёрнулись и рухнули. Мгновенная паника в лагере сменилась яростью. Белые призраки с красными узорами вскочили, дико закричали, хватая оружие. Но у них не было ни секунды на организацию.