Римская империя часто заключала договоры с варварскими племенами, делая их федератами — союзниками на границах. Они получали земли, выплаты, статус в обмен на службу, охрану рубежей, поставку вспомогательных войск. Ситуация здесь была зеркальной, только роли поменялись. Мы, горстка русских колонистов, были слабым, но технологически продвинутым новичком. Они, местное племя, — ослабленным, но знающим землю и имеющим свои счёты с испанцами автохтонным населением. Симбиоз напрашивался сам собой. Не просто же так те же французы старались не резать местные племена, используя их всё больше, как союзников, помощников в сражениях с англичанами.

— Españoles… enemigos, — осторожно начал я, указывая на него, потом на себя. — Nosotros… pocos. Necesitamos… — я изобразил руками нечто большое, бегущее, затем сделал жест вспашки. — Caballos. Para trabajar. Para luchar. Ustedes… necesitan… — я взял свой тесак, вытащил его из ножен и плашмя положил перед стариком.

Блеск полированной стали в солнечном свете заставил его прищуриться. Затем я указал на ружьё.

«Испанцы… враги. Нас… мало. Требуем. Коней. Для работы. Чтобы сражаться. Вам… нужно…»

Торг был краток и понятен. Я предлагал стальное оружие — топоры, тесаки, несколько ружей, в обмен на лошадей. И, что не менее важно, на сведения, на знание местности, на нейтралитет, а в идеале — на союзничество против испанских властей. Старик слушал, изредка задавая уточняющие вопросы, которые я с трудом понимал, но смысл которых был ясен: сколько, когда, как гарантии? Вполне себе правильный подход. Здесь мы были с ним похожи, ведь ему было необходимо отвечать за своё племя, мне — за колонию. И против нас был сильный враг, куда более могущественный, чем каждый из нас по отдельности. Но всё это без союза. Если получится организовать соглашения о союзе, то мы станем серьёзной силой, способной тягаться с определёнными испанскими поселениями.

В итоге мы сошлись на условных цифрах: десять лошадей в течение месяца в обмен на десять стальных топоров, пять тесаков и три ружья с ограниченным запасом пороха и свинца. Оружие должно было использоваться только против испанцев и их союзников. Мы гарантировали невмешательство в дела племени, уважение к их охотничьим угодьям за пределами нашей прямой зоны влияния. Они, в свою очередь, становились нашими глазами и ушами в округе, предупреждая о любом движении испанских патрулей или враждебных групп.

— Uno de los nuestros, — сказал наконец старик, кивнув на нашего первоначального проводника, который всё это время стоял неподалёку, — vivirá con vosotros. Aprenderá vuestra lengua. Será nuestro enlace. Y vuestros ojos.

«Один из наших. Он будет жить с вами. Он выучит ваш язык. Это будет нашим связующим звеном. И ваши глаза.»

Он предлагал заложника-посла. Но в его тоне не было унижения — это был разумный шаг. Молодой воин должен был жить среди нас, учить язык, быть связующим звеном. И, конечно, наблюдать. Я взвесил риски. Чужой человек в колонии, потенциальный шпион. Но и возможность — иметь постоянный, живой канал связи с местными, учиться их языку, обычаям, получать информацию из первых рук. В условиях нашей изоляции и хрупкости это могло стоить многого.

— De acuerdo, — согласился я. — Él vivirá con nosotros. Le enseñaremos.

Старик протянул руку. Я, после секундной паузы, пожал её. Его ладонь была твёрдой и сухой, как старый пергамент. Сделка, скреплённая не на бумаге, а на взаимной выгоде и необходимости, была заключена.

Обратный путь втроём — я, Обручев и молодой индеец, которого старик назвал Токеахом — прошёл в почти полном молчании. Теперь уже мы шли впереди, а он следовал за нами, его глаза жадно впитывали каждую деталь: конструкцию частокола, расположение домов, работу у кузницы, где как раз выковывали новый лемех. На лицах колонистов, вышедших нам навстречу, читалось изумление, смешанное со страхом и любопытством. Луков, встретивший нас у ворот, был мрачнее тучи.

— Что это значит? — спросил он, не сводя глаз с Токеаха.

— Это значит, что у нас появился первый местный союзник и учитель языка, — ответил я, снимая сумку с патронами. — И потенциальный источник лошадей. Отведи его в свободную землянку рядом со складом. Обеспечь едой, водой, одеялом. Никаких притеснений. Но и близко к оружию или к пленному испанцу не подпускать. Он здесь как гость и наблюдатель.

Луков что-то буркнул себе под нос, но кивнул — дисциплина взяла верх. Он коротко отдал приказ двум ополченцам, и те, стараясь не смотреть в глаза индейцу, проводили его к указанному месту.

— Вы рискнули, Павел Олегович, — тихо сказал Обручев, когда мы остались одни у моего крыльца. — Очень рискнули.

— Альтернатива была хуже, — ответил я, глядя на удаляющуюся спину Токеаха. — Игнорировать их — значит получить потенциального врага у себя под боком, о котором мы ничего не знаем. Напасть — спровоцировать конфликт, который нам не потянуть. Этот путь… он даёт шанс. Хрупкий, опасный, но шанс. Теперь, Николай Александрович, твоя очередь. Садись с ним, когда он освоится. Учи его русским словам, учись у него его языку. Фиксируй всё: названия мест, растений, зверей, отношения между племенами. Эта информация может оказаться дороже золота.

Обручев кивнул, в его глазах загорелся уже знакомый исследовательский азарт.

— Постараюсь. Хотя жестами объяснять устройство мельницы будет сложновато.

— Начни с простого, — усмехнулся я. — С «хлеб», «вода», «дом». Всё остальное приложится.

Вечером я собрал узкий совет: Луков, Обручев, Марков. Мирона пока не позвал — нужно было сначала выработать единую позицию. Я изложил суть договора. Реакция была предсказуемой.

— Союз с дикарями? — Луков хмурил брови. — Ненадёжно. Сегодня договорились, завтра зарежут из-за блестящей пуговицы. И этот… наблюдатель. Он всё увидит, всё запомнит.

— Он и так всё уже видел, подойдя к самому моему порогу, — парировал я. — А ненадёжность любого союза компенсируется взаимной выгодой. Им нужна сталь и огнестрел против испанцев. Нам — лошади и разведданные. Это основа. А чтобы он не «зарезал», мы должны быть сильны, организованы и полезны. Страх — плохой союзник, Андрей Андреевич. Расчёт — куда лучше.

— Медицинский аспект, — вступил Марков. — Новый человек, из другого племени. Он может быть носителем болезней, к которым у нас нет иммунитета. Нужен карантин. Хотя бы две недели. Отдельная посуда, минимум контактов. Я буду его осматривать регулярно.

— Согласен, — кивнул я. — Организуй. И проследи, чтобы его пища и вода были в порядке. Он должен видеть, что мы выполняем условия, что относимся к нему не как к пленнику или зверю, а как к человеку.

— Я займусь его обучением, — добавил Обручев. — И сам поучусь. Если всё заладится, через месяц-другой сможем объясняться уже не на пальцах.

— И предупреди людей, — обратился я к Лукову. — Никаких насмешек, оскорблений, враждебных жестов. Кто нарушит — строгое наказание. Он здесь как представитель соседнего народа. Мы ведём себя соответственно.

Совет разошёлся, каждый со своими мыслями и задачами. Я вышел на крыльцо. Сумерки сгущались быстро. У землянки, где разместили Токеаха, горел одинокий огонёк камелька. Ополченец, стоявший в отдалении на посту, нервно поправлял мушкет на плече.

Впереди была новая, сложная игра. Мы сделали первый шаг в хитросплетение местных отношений, вступили в негласный договор с силами, которых не понимали до конца. Но иного пути не было. Чтобы выжить и укрепиться в этом краю, одних топоров и ружей было мало. Нужны были союзники, информация, понимание земли и её народов. Токеах, молчаливый и наблюдательный, был ключом ко всему этому. Теперь предстояло повернуть этот ключ, осторожно, не сломав, и приоткрыть дверь в мир, лежащий за частоколом нашей хрупкой, но уже пустившей корни колонии.

Слово индейского вождя оказалось твёрдым, как кремень. Не прошло и пяти дней после нашей договорённости, как с дозорного холма поступил сигнал: с северо-востока движется группа всадников. Луков мгновенно поднял тревогу, но я, сверяясь с календарём, приказал стоять на местах, лишь усилив готовность артиллеристов у береговых орудий.