Перед ужином я собрал всех у центрального костра. Люди стояли тесным кругом, лица освещены пламенем, усталые, но бодрые. Говорить пришлось громко, чтобы заглушить шум прибоя.

— Мы прибыли! — начал я без лишних слов. — Первый день на новой земле позади. Вы все сегодня работали на совесть. Но запомните: это только начало. Впереди — тяжёлый труд. Завтра начинаем рубить лес, строить первые бараки, а потом и дома. Копать колодцы, размечать огороды, ставить укрепления. Работы хватит всем. Но и плоды её будут вашими. Завтра же старосты получат планы участков под первые усадьбы для лучших работников, как и обещалось. Дисциплина остаётся жёсткой. Порядок на берегу и на судах — по уставу. Мы здесь не одни. Лес, звери, а возможно, и люди могут представлять опасность. Бдительность — всегда.

Я видел, как они слушают, как впитывают каждое слово. Не было восторга, была серьёзная, взрослая оценка. Они поверили не красивым речам, а тому, что видели: порядку, организации, тому, что обещанное начало исполняться здесь и сейчас.

— Сегодня — отдых. Двойная порция ужина. Завтра — с рассветом за работу.

Когда круг разошёлся, я ещё долго стоял у костра, глядя на тёмную гладь залива, где темнели силуэты наших кораблей, на звёзды, зажигавшиеся в непривычно ярком небе. Отец Пётр тихо служил благодарственный молебен у другой палатки, и к нему потянулось много людей. Звук его ровного голоса и тихое пение сливались с шёпотом волн.

Ко мне подошёл Крутов, покуривая трубку:

— Суда закреплены надёжно. Завтра часть команды можно перевести на берег, на работы. Груз начнём перевозить с рассвета. Провизию, стройматериалы.

— Хорошо, — ответил я. — Но команда на судах должна оставаться готовой к бою. Пока мы не возведём хоть какой-то частокол, наш тыл — это флотилия.

— Понял, — кивнул он и, помолчав, добавил: — Место и вправду славное. Гавань — загляденье. Если бы не обстоятельства, я бы и сам здесь остался под старость.

Эта фраза, прозвучавшая из уст сурового моряка, стала лучшей оценкой выбора. Я не ответил, только кивнул.

Поздно вечером, уже в своей палатке, при свете коптилки, я развернул дневник. Перо скрипело по бумаге, выводя чёткие, лишённые эмоций строчки: «17 октября 1818 года. Высадились в намеченной бухте на северном берегу залива Сан-Франциско. Координаты подтвердились. Место идеально для основания поселения: пресная вода, лес, защищённая гавань. Люди и суда в порядке. Потерь при высадке нет. Признаков присутствия испанцев или туземцев не обнаружено. Начали разбивку лагеря. Завтра — начало строительства временных укреплений и постоянных сооружений. Колония „Русская Гавань“ основана».

Поставил точку. Закрыл дневник. Погасил свет. В темноте палатки было слышно новое, непривычное звуковое полотно: не скрип корабельных связей, а треск догорающего костра где-то вдалеке, переклички часовых, далёкий, тоскливый вой какого-то зверя в холмах и вечный, убаюкивающий рокот океана за песчаной косой.

Лёжа на походной койке, я чувствовал, как глубокое, пронизывающее утомление наконец накрывает с головой. Но это была приятная, заслуженная усталость. Первый, самый гигантский этап был завершён. Корабли приведены, люди доставлены, точка на карте занята. Теперь предстояло самое сложное — оправдать этот рывок, превратить клочок дикой земли в крепкий, живучий организм. Но этот вызов был уже иного свойства. Он был созидательным.

И, засыпая под незнакомые звуки новой родины, я в последний раз за этот бесконечный день мысленно произнёс: мы здесь. Мы дома. Начинается настоящая работа.

Утро первого полного дня на новой земле началось не с птичьего щебета, а с тяжёлого, пронизывающего тумана. Он наползал с океана, закутывая бухту в холодную, влажную пелену, скрывая холмы и превращая корабли в призрачные тени. Эта внезапная сырость, пробирающая до костей, стала лучшим аргументом в назревающем споре. Едва люди, покряхтывая, начали выбираться из палаток, как ко мне подошла делегация от старост во главе с плотником Мироном. Их лица, ещё не отдохнувшие от морской усталости, выражали упрямство, подкреплённое простой крестьянской логикой.

— Павел Олегович, — начал Мирон, крутя в руках самодельную шапку. — Народ умаялся в пути. Силы на исходе. Да и время не ждёт — зима, хоть и не русская, но скоро. Предлагаем по старинке: копать землянки. Быстро, тепло, без затей. За месяц управимся, все под крышу встанут. А уж по весне, с новыми силами, начнём ставить избы, как положено.

Ропот поддержки пробежал за его спиной. Идея была соблазнительной: минимум усилий, быстрый результат. Но я видел дальше сиюминутного комфорта. Я видел эти низкие, сырые норы, вечный запах плесени, болезни от сквозняков и сырости, угасание духа у людей, которые снова, как и в России, зароются в землю. Мы приплыли строить не выживание, а новую жизнь. И начинаться она должна была с крепкого порога.

— Землянки — это отступление, — сказал я твёрдо, глядя не только на Мирона, но и на других. — Мы не пришли сюда прятаться. Мы пришли стоять. Этот туман, этот ветер с океана — они будут всегда. Землянку размоет первыми же дождями, и вы будете спать в луже. А дух? Вы будете чувствовать себя кротами, а не хозяевами. Нет.

Я сделал паузу, дав словам осесть, затем продолжил, уже не как спорщик, а как руководитель, отдающий приказ.

— Строим дома. Настоящие. Из брёвен. С крепкими печами и тёплыми полами. Да, это дольше. Да, это тяжелее. Но это — навсегда. У нас есть инструменты. У нас есть лес под боком. У нас есть вы, многие из которых рубили срубы не раз. Мы сделаем это вместе. Я не буду отсиживаться в палатке. Мои руки тоже помнят работу. Первый дом мы поставим сообща, а дальше — по образцу. Кто отработает лучше и быстрее — первым получит свой участок и помощь артели в строительстве своей усадьбы. Но жить мы будем в домах, а не в норах.

Не дожидаясь новых возражений, я развернулся и пошёл к тому месту на краю поляны, где уже маячила фигура Обручева, окружённая разложенными на сырой траве чертежами. Спорить было некогда — нужно было действовать.

— Николай Александрович, — окликнул я его. — Меняем приоритеты. Не временный лагерь, а сразу плановое поселение. Нужна схема. Улицы, участки, место для кузницы, для складов, для будущей мастерской. И нужна организация производства. Не просто рубим лес — будем налаживать работу сразу же, чтобы все знали свои роли и задачи надолго.

Обручев, чьи глаза горели лихорадочным блеском даже в этом тумане, лишь энергично кивнул.

— Уже думал. Два потока. Первый — заготовительный. Второй — строительный. Нужно место для окорки брёвен, для сборки срубов, для изготовления досок. Хорошо, что привезли пилы-«медведки». Без них с досками была бы беда. И печники… печников среди нас двое, оба говорят, что могут сложить и голландку, и русскую. Но нужна глина, песок, камни для фундамента.

— И найдём, и привезём, — отрезал я. — Твоя задача — составить подробнейшие планы и распределить людей по бригадам. Я дам тебе в помощь Лукова для организации работ и охраны лесорубов. Старосты будут твоими подручными. Времени на раскачку у нас нет, так что организовываться надо моментально. Начинаем сегодня. Сейчас же.

Пока Обручев, лихорадочно чертя, создавал структуру будущего города, я собрал всех взрослых мужчин и крепких женщин в центре лагеря. Не было времени на долгие уговоры.

— Работы хватит всем, — заявил я, обводя взглядом собравшихся. — Кто умеет рубить лес — в первую бригаду с Луковым. Кто работал плотником — ко мне и Обручеву. Женщины — на очистку территории, на сбор валежника для первых костров, на помощь поварам. Наши печники — с вами через час пойдём искать глину. Сегодня к вечеру на этом месте должен лежать первый венец первого дома. И я буду работать в первой бригаде. Не как начальник, а как работник. Всем ясно?

Удивление, недоверие, а затем — медленная, тягучая решимость поползли по лицам. Уставшие от моряка и бесправия люди увидели не барина, отдающего приказы из тепла, а такого же, как они, готового махать топором. Это был лучший аргумент для нынешней ситуации. Всё же, как ни посмотри, но только недавно все эти люди были под гнётом сословного устройства и по сей день не успели оправиться от прошлого. Они подсознательно искали того, кто будет указывать, повелевать, но встречали едва ли не равного. Сословное деление мне здесь было не нужно, а потому я старался как можно плотнее приблизиться к своим людям.