Работа закипела с какофонией звуков, разорвавшей утреннюю тишину. Луков, словно суровый дирижёр, построил первую лесозаготовительную группу из двадцати самых крепких мужчин. Выдав топоры и длинные пилы, он повёл их в дубовую рощу, что начиналась в сотне саженей от лагеря. Вскоре оттуда понеслись первые тяжёлые удары, сухой треск и гулкое эхо падающих деревьев.
Я присоединился ко второй группе — тем, кто должен был очищать стволы от сучьев и готовить площадку. Топор в моих руках сначала казался чужим, непривычно тяжёлым. В прошлой своей жизни мне нечасто приходилось махать топором. Естественно, до состояния белоручки я также был далеко, прекрасно зная, как работать ими, но часто ли городскому жителю приходится браться за топор? Но уже после десятка ударов по сучку прорезалась память прошлых поколений. Мускулы вспомнили ритм, дыхание подстроилось под размах. Я работал, не щадя себя, ощущая, как с каждой минутой нарастает не боль, а странная, катарсическая ясность. Пот заливал глаза, одежда прилипала к телу, ладони наливались кровью и снова стирались в мозоли. Я не отлынивал, не искал лёгких задач — валка, обрубка, волочение окорённых брёвен к месту будущей стройки. Рядом со мной, кряхтя и сопя, трудились мужики, и в их взглядах, брошенных украдкой, постепенно исчезала настороженность, появлялось что-то вроде уважения, добытого не приказом, а потом и общим усилием.
Обручев тем временем превращал поляну в чертёжную доску. Он размечал колышками и натянутыми верёвками первые две улицы, ведущие от пляжа вглубь. Участки под дома были небольшими, всего десять на пятнадцать шагов — этого хватило бы на сруб в три окошка и сени. Но главное — они были чёткими, ровными, обещающими порядок. Он же организовал «плотницкий двор» — площадку, куда свозились брёвна, и где тут же, под его руководством, самые умелые начинали размечать и рубить в них чаши для соединения. Звук топоров, работающих не просто для валки, а для созидания, — особый, более звонкий и уверенный.
К полудню, когда туман наконец начал рассеиваться, открывая бирюзовый залив и уже изрядно поредевшую опушку леса, были готовы первые шесть брёвен для фундаментального венца. Место для моего — и одновременно общего — первого дома было расчищено и выровнено. Обручев лично, с помощью простейшего уровня из дощечки и пузырька воздуха в склянке с водой, проверил горизонт. Не сказал бы, что у этого предка строительного уровня была высокая точность, но раз есть возможность, то почему бы и нет? Пора было собирать сруб.
Это стало моментом истины. Теория и практика сошлись воедино. Под крики и одобрительные возгласы на подготовленные камни-валуны, притащенные с берега, уложили первые два продольных бревна-«закладных венца». Потом, с помощью рычагов и крепких плеч, на них водрузили два поперечных. Обручев, перемазанный смолой и дёгтем, бегал от угла к углу, проверяя плотность прилегания, правильность чаш. Я, вместе с Мироном и ещё двумя плотниками, занимался конопаткой — забивал в пазы просушенный мох, привезённый для этого в тюках ещё из России. Работа была кропотливой, требующей терпения, но от её качества зависело, будет ли в доме дуть.
К вечеру, когда солнце, прорвавшись наконец, осветило бухту золотым, косым светом, стены выросли уже на четыре венца. Каркас дома, пусть пока без крыши и пола, чётко обозначил своё присутствие на зелёном склоне. Это был уже не абстрактный план, а реальность, которую можно было обойти кругом, потрогать. Люди, валившиеся с ног от усталости, смотрели на эту грубую деревянную коробку с другим выражением лиц — не с покорностью, а с зарождающейся гордостью. Они это построили. Своими руками.
Пока шла основная стройка, другие группы не бездействовали. Печники, которых я лично сопровождал в разведку вдоль ручья, нашли отличную жирную глину и пласт песка. Уже к вечеру на площадке лепились первые кирпичи-сырцы для будущих печей. Женщины, под руководством самой сообразительной из старостих, Агафьи, не только помогали на кухне, но и начали плести из гибких прутьев маты для будущей кровли — временной замены тёсу, пока не наладят его производство.
С наступлением темноты работа не остановилась, а перешла в иную фазу. Зажгли смоляные факелы. У костра, где варилась уха из первой же пойманной у берега рыбы, Обручев проводил «вечерние чтения» — с помощью угля на срезе доски объяснял устройство простейшей лесопилки с водяным приводом, которую надеялся соорудить на ручье весной. Луков отчитывался о безопасности: периметр чист, патрули работают, диких зверей видели только в отдалении. Марков обходил людей, растирая ушибы и раздавая свою противную, но действенную настойку от ломоты в костях.
Я, отойдя в сторону, слушал этот новый гул жизни — уже не корабельный, а земной. Стук топоров сменился приглушёнными разговорами, смехом, спорами о том, как лучше рубить угол. Усталость была всеобъемлющей, но в ней не было отчаяния. Была усталость созидания.
На следующий день ритм только ускорился. Бригады, прошедшие «обкатку», работали слаженнее. Одни продолжали валить лес, другие — собирать уже второй дом по образцу первого. Третьи, под началом самого печника, дяди Вавилы, начали выкладывать из сырцового кирпича основание печи в моём почти готовом срубе. К полудню над первым домом застучали топоры, укладывающие стропила для двускатной крыши. Вместо тёса, которого не было, натянули два слоя брезента, а сверху — те самые плетёные маты, обмазанные глиной. Временное решение, но способное выдержать дождь.
К третьему дню мой сруб был под крышей, с настеленным грубым полом из расколотых пополам брёвен и дымящейся уже печью. Это был не дворец — низкий, пропахший сырым деревом и дымом, тесный. Но это был Дом. С крепкими стенами, тёплым очагом и дверью, которую можно было запереть. Я перенёс в него свой нехитрый скарб, ящик с бумагами и картами, секстант. Этот акт стал символом для всех. Если начальник живёт в доме, а не в палатке, значит, план реален.
Вслед за моим домом, как грибы после дождя, начали расти другие. Сначала ещё медленно, с оглядкой, но потом, по мере наработки навыков и понимания технологии, всё быстрее. Срубы ставили артелями, помогая друг другу. Обручев, как неутомимый инженер, внедрял простейшие лебёдки для подъёма брёвен, придумал шаблон для разметки чаш, что ускорило работу в разы. Склад материалов — окорённые брёвна, жерди, глина, связки мха — занял уже целый участок на окраине стройплощадки, превратившись в прообраз будущей лесной биржи.
Однако к концу первой недели, когда над бухтой уже выстроилось порядка десятка срубов в разной степени готовности, я начал улавливать иные, тревожные нотки в общем гуле работы. Не ворчание от усталости — оно было естественным. А нечто глубинное, желудочное, естественное. Во время вечерней раздачи похлёбки из всё той же солонины, крупы и теперь уже надоевшей всем рыбы, я заметил, как люди, особенно мужчины, тоскливо поглядывают в сторону леса. Агафья, разливающая варево, подошла и тихо, как бы между прочим, сказала:
— Мясца бы свежего, барин. Мужики-то ослабли. Рыба — она не держит, не мужская это еда. И детишки бледные…
Она была права. Физические нагрузки колоссальны, а белковая пища — солонина — уже вызывала отторжение одним своим видом. Организм требовал свежатины. Охота была не прихотью, а суровой необходимостью. И не только для котла. Нужно было проверить окрестности, понять, что за зверь водится в холмах, нет ли поблизости троп или признаков других людей.
Решение созрело мгновенно. На утреннем разводе, после распределения задач на день, я объявил:
— Сегодня две бригады сокращаю. Лесорубы и плотники продолжают работать. Остальным — день на обустройство своего жилья, заготовку дров. Луков, ко мне. Готовь два ружья, порох, свинец. И себя. Идём на охоту. И в разведку.
Андрей Андреевич, чьё каменное лицо редко что-либо выражало, кивнул с едва заметным одобрением. Он уже давно, судя по всему, ждал этого.
Через час мы были готовы. На мне — простая грубая рубаха и поношенные штаны, удобные для движения, тёплая куртка из плотного сукна. За плечами — отличный кожаный рюкзак с минимальным запасом: фляга воды, сухари, компас, кремень и огниво. В руках — добротное, не новое, но точное винтовальное ружьё, несколько раз проверенное Луковым ещё в Петербурге. Сам бывший штабс-капитан оделся схоже, но с куда большим знанием дела. Пусть охотником как таковым он не был, но на нём всё было подогнано, ничего не болталось и не бренчало. К тому же он нёс с собой дополнительно ещё и пистолет, хотя охотиться с ним было не столь сподручно.
