Этот инцидент, однако, имел и неожиданное последствие. Один из наказанных матросов, парень смышлёный, в оправдание сболтнул, что индейцы показывали им в глубине острова «блестящий камень» в русле ручья. Обручев, услышав об этом, заинтересовался. С моего разрешения он с двумя охраняющими и тем самым матросом в качестве проводника отправился проверить. Вернулись через несколько часов. В кармане у Обручева лежало несколько небольших, невзрачных на вид камешков.

— Не уверен, но похоже на золотоносный кварц, — тихо сказал он мне, разглядывая образцы в каюте при свете лампы. — Самородного золота нет, но в породе… Если это так, то месторождение, возможно, богатое.

Эта информация осела во мне тяжёлым, холодным грузом. Золото. Искушение для тысяч авантюристов, кровь и смерть для целых народов. Мы пришли сюда за землёй и свободой, а не за жёлтым металлом. Но знание это было теперь опасным. Я приказал Обручеву и всем, кто был в той вылазке, забыть о находке. Запретил под страхом самых суровых кар любые дальнейшие «геологические» изыскания. Нам нельзя было оставлять здесь ни малейшего следа, который мог бы привлечь внимание испанцев или искателей приключений в будущем. Наша цель была дальше на север.

К десятому дню основные работы были завершены. Суда осмотрены, такелаж починен, паруса залатаны там, где это было возможно. Запасы пресной воды пополнены из чистого лесного ручья. Люди отдохнули, набрались сил. Пора было двигаться дальше.

В последнюю ночь на острове я вышел из палатки и поднялся на небольшой холм над бухтой. Лагерь внизу жил тихой, размеренной жизнью: тусклый свет костров, тени часовых, ровный шум прибоя. Воздух пах сырой землёй, дымом и морем. Это была первая за долгие месяцы точка на карте, где мы не просто выживали, а обустраивались, пусть и временно. Остров дал нам не только ремонт, но и нечто большее — уверенность, что на земле, любой земле, мы можем организоваться, работать, держать оборону.

Утром началась погрузка. Лагерь свернули с той же чёткостью, с какой разбили. Ничего лишнего не оставили, мусор закопали, кострища засыпали. Индейцы наблюдали с лесистого склона, не приближаясь. Когда последняя шлюпка отчалила от берега, один из них, тот самый старший, поднял руку в неясном прощательном жесте. Мы ответили тем же.

Подняв якоря, флотилия тронулась в путь, покидая гостеприимную бухту. Курс — на север, вдоль бесконечного чилийского побережья. Следующей остановкой, если всё пойдёт по плану, должен был стать залив Консепсьон, где надеялись пополнить запасы провизии.

Стоя на мостике «Святого Петра», я смотрел, как зелёный берег Чилоэ медленно растворяется в туманной дымке. Остров стал для экспедиции не просто точкой на карте. Он стал полигоном, где в миниатюре отработали будущее устройство колонии: чёткое разделение труда, взаимодействие специалистов и рядовых переселенцев, налаживание отношений с местным населением, пусть и крайне осторожное, поддержание дисциплины в условиях относительной свободы. Система, созданная в аврале на верфях Петербурга и закалённая в океанских штормах, доказала свою жизнеспособность на земле.

Впереди лежали тысячи миль пути, испанские вице-королевства, возможные встречи с военными кораблями или конкурентами. Но теперь у меня была не просто группа напуганных людей на утлых судёнышках. У меня была команда, прошедшая через ледяной ад Горна и доказавшая, что может не только выживать, но и эффективно действовать в экстремальных условиях. У меня были капитаны, знавшие своё дело, инженер, способный решать нестандартные задачи, врач, державший в узде болезни, и начальник охраны, умевший поддерживать порядок не только страхом, но и расчётом.

Океан снова раскачивал палубу под ногами. Ветер наполнял отремонтированные паруса. Флотилия, окрепшая и отдохнувшая, брала курс на север. Калифорния была ещё далеко, но после Чилоэ я знал — мы до неё дойдём. Теперь это было не надеждой, а холодной, выверенной уверенностью, выкованной в штормах и подтверждённой на тихом, дождливом острове у края света. Путь продолжался, и машина, которую я назвал экспедицией, работала без сбоев.

Пока мы плыли на корабле, я принялся осматривать многочисленные ящики с инструментами. Сказать, что запаслись мы ими изрядно, — не сказать ничего. Одних только топоров, вместе с топорищами, было больше сотни, ещё и кирки, молоты, пилы, лопаты, ножовки, кайла, мастерки и чёрт ещё знает что. Особенно сильно я гордился полутора десятками дрелей, которые было необходимо сохранять как можно тщательнее. Если топоры или кирки было весьма сложно сломать, а для замены рукояти нужно не столь много, то вот быстро починить дрели почти невозможно. По крайней мере, сделать это быстро.

Открыл один из ящиков. Внутри него лежали рядами заточенные топорища. Каждое было кованым и тяжёлым, лично проверенным мною перед покупкой. Причём работа каждого была не фабричной, а ручной. Кузнеца мы нашли лишь чудом, практически по случайности, просто проезжая по близким к Петербургу селениям. Там кузнец, старый как сам мир, но всё ещё жилистый и крепкий, сумел подковать одну из моих лошадей. Ехавший в тот день со мной Луков по достоинству оценил инструмент, подкову, и спросил, сколько ремесленник сможет произвести в короткие сроки. Сотня оказалась вполне выполнимым числом всего за одну неделю. Поверили мы не сразу, но всё же решились согласиться и точно не прогадали.

Вздохнул, понимая, что металлы станут одной из главнейших проблем. Ближайшие месторождения находятся в горах Сьерра-Невада, и промысел там нужно ещё организовать, так что каждый инструмент будет на вес золота. Если удастся, то простейшее железо будем гнать в следующем году, но это уж очень утопические мечты. Впрочем, ничего другого нам и не остаётся. В любом случае придётся справиться со всеми проблемами. Да, будет сложно, да, будет тяжело, но я всё равно был готов, и нельзя было отступать в шаге от своей личной победы.

Ветер, наполнивший отремонтированные паруса после унылого штиля, казался благословением. Начался долгий, монотонный рывок на север вдоль пустынных, безжизненных берегов Чили, а затем и Перу. Это был период не столько плавания, сколько методичного восстановления всего — судов, людей, дисциплины. И именно здесь проявился новый, коварный враг: скука. Бездействие и однообразие разъедали бдительность, порождали вялость и мелкие конфликты, единожды даже перешедший в откровенный мордобой. Оный пришлось пресекать жёстко, при помощи бранного слова и крепкого приклада. Моряк и будущий колонист смотрели друг на друга волками. Наверняка, будь при них оружие, то никак бы не получилось избежать гибели людей. И ведь чем ближе мы к исходной цели, тем страшнее становилась гибель каждого человека. Нам нужны были люди, чтобы обеспечить колонию жизнью на ближайшие несколько месяцев, а то и лет.

Избежать конфликтов было сложно. Люди, несмотря на относительное сближение в ходе многочисленных проблем, откровенно устали друг от друга. Если на земле они смогли бы спокойно жить в собственных домах или хотя бы просто в комнатах доходных домов, то здесь постоянно приходилось сталкиваться друг с другом. Будь у каждого работа, то можно было бы справиться значительно проще, действуя по принципу «Чем бы солдат ни занимался — лишь бы не бездельничал», но занять людей чем-то было просто необходимо.

Бороться с этим пришлось системно. Я собрал ключевых специалистов и выдвинул идею «корабельных школ». Занятость, особенно интеллектуальная, оказалась лучшим лекарством от тоски и брожения умов.

Марков с энтузиазмом, редким для его обычно сдержанной натуры, взялся за медицинский ликбез. В свободные от вахт часы он собирал в кают-компании «Святого Петра» всех желающих, а желающими, по моему прямому указанию, стали старосты и наиболее грамотные переселенцы. Его лекции были далеки от академичности. Он показывал, как правильно бинтовать рану, используя для наглядности матроса с подставной «травмой». Объяснял признаки начинающейся цинги или лихорадки, заставляя всех осматривать друг у друга дёсны. Рассказывал о важности кипячения воды и мытья рук, рисуя мелом на грифельной доске страшные, но запоминающиеся картинки с микробами, которых, по его словам, не видно глазом, но которые «плодятся в грязи, как черви в навозе». Его аудитория сначала слушала со скепсисом, но после историй о реальных случаях спасения благодаря простым мерам, стала внимать всерьёз. Особый интерес вызвали занятия для женщин — основы ухода за детьми и больными в походных условиях. Марков, краснея, но преодолевая смущение, демонстрировал на тряпичной кукле, как пеленать младенца или делать простейший массаж при коликах. Конечно, большинству жителей это было не впервой, но многие были молоды, лишились поддержки родителей, и каждый человек понимал, что именно дети станут семенами, которые, возможно, взойдут цветами. Именно они смогут в будущем построить крепкую страну.