— Никакой стрельбы! — рявкнул я так, чтобы услышали все на участке. — Все на местах! Луков, держи людей в руках. Открывай калитку. Только для меня.

— Павел Олегович, нельзя! — резко обернулся ко мне Обручев.

— Можно. И нужно. Если я не выйду — начнётся бойня. А мы к такому количеству не готовы даже с пушками.

Я вышел из-за ворот, и ко мне подошёл старик. Двигался он медленно, к нему тут же подбежал Токеах, осторожно помогающий древнему мужику двигаться. Никто не торопился, и я оставался стоять спокойно, заткнув пальцы за ремень, но готовый выхватить пистолет при ближайшей возможности.

Старик наконец подошёл ко мне едва ли не вплотную, опираясь на посох. Говорил он тихо, едва слышимо, отчего приходилось напрягать слух, чтобы услышать хоть что-то. Впрочем, языка я его всё равно не знал, оставив возможность говорить за старца Токеаху.

— Это Белый Лебедь, — принялся переводить индеец, как только старик закончил. — Он вождь племени Туку. За ним идут десять родов. Они просят «Белого царя» защиты и право жизни рядом с его городом. Они просят принять их клятву верности и готовы принять вашу веру. Белый Лебедь увидел вашу силу и доброту. Он просит вас дать его народу знания и силу.

И тут я выпал. Идея о федератах была скорее концепцией, почти нереализуемой, а теперь предо мной встал целый индейский народ. В десяти родах может быть несколько десятков семей, а это очень-очень много, особенно в наших условиях.

Это был настоящий подарок судьбы.

Предложение Белого Лебедя повисло в воздухе, как исторический факт, который невозможно было пропустить мимо ушей или оставить без ответа. На меня смотрели тысячи удивлённых и ждущих глаз — как со стороны вставших на стены поселенцев, так и индейцев, ковром укрывающих земли перед стенами.

По старой привычке я принялся аккуратно взвешивать возможные риски и выгоды. Десять родов. Возможно, целые сотни человек. Колоссальная прибавка рабочих рук, возможных комбатантов и выгоды. И вместе с тем громадная ответственность, чуждая культура, неизбежные конфликты внутри едва сложившейся за год общины. Федераты из далёких исторических параллелей вдруг материализовались тут, у моего частокола, в лице древнего старика с бездонным, умным взглядом.

Мысль метнулась к Совету. Луков наверняка увидит в этом угрозу безопасности, Обручев — невозможную нагрузку на инфраструктуру, а Марков — не что иное, как биологическую бомбу. Но они не видели того, что видел я: демографического уравнения, где мы были ничтожной величиной. Без притока людей колония останется хрупким анклавом, обречённым на медленное угасание или поглощение. Это был шанс, который нельзя было упустить. Даже если он грозил взорвать изнутри наше хрупкое единство. Без экстренного ускорения мы станем целью для будущего мексиканского правительства, которое совершенно точно решит поквитаться с местными жителями и русскими выскочками, что нанесли им такое резкое поражение в отдалённом регионе.

Я медленно опустил руку с пояса, сделав открытый жест в сторону старика.

— Передай Белому Лебедю, — сказал я Токеаху, глядя вождю прямо в глаза, — что Белый царь слышит его просьбу. Что мы дадим его народу защиту, землю для жизни и знания. Но есть условие. Наша сила — не только в оружии. Она — в единой вере и единых законах. Те, кто хочет жить под нашей защитой и как наши братья, должны принять нашу веру. Должны пройти обряд крещения и поклясться жить по нашим правилам.

Токеах перевёл. Лицо Белого Лебедя оставалось непроницаемым, но в глубине глаз мелькнуло что-то — не сопротивление, а скорее напряжённое внимание. Он что-то коротко спросил.

— Он спрашивает, что это за обряд, — сказал Токеах.

— Это обряд воды и духа. Он сделает его народ и мой народ одним целым перед нашим общим Богом. Не будет ваших духов и наших богов. Будет один закон для всех.

Ещё короткий обмен репликами. Белый Лебедь обернулся к молчаливой массе своего народа, что-то прокричал хриплым, но сильным голосом. Наступила пауза. Затем от толпы отделились несколько старейшин, они приблизились, тихо говорили между собой и со своим вождём. Обсуждение заняло не больше пяти минут. Белый Лебедь повернулся ко мне и твёрдо кивнул.

— Они согласны, — перевёл Токеах. — Они говорят: «Дайте нам вашу силу и вашего Бога. Мы устали от бегства».

Я поднял руку, давая знак своим на стене, что опасности нет, и жестом пригласил вождя и его приближённых следовать за мной. Калитка скрипнула, и я, не оглядываясь, прошёл внутрь, чувствуя на спине тяжесть тысяч взглядов. Теперь предстояло самое сложное — убедить собственный Совет.

Собрались в моём доме немедленно. Обстановка была, как и ожидалось, гнетущей. Луков сидел, откровенно хмурый, его пальцы барабанили по рукояти ножа. Обручев смотрел в потолок, будто подсчитывая недостающие брёвна. Марков нервно перебирал бумаги. Мирон молчал, но по его лицу было видно смятение. Отец Пётр, вызванный мной, выглядел потрясённым, его глаза были широко открыты.

Я изложил суть без прикрас:

— Они просят покровительства. Десять родов. Я дал предварительное согласие. На условии принятия крещения и подчинения нашим законам. Они согласились.

В комнате повисло молчание, которое первым нарушил Луков.

— Павел Олегович, это… это самоуправство. Мы не можем принять сотни дикарей в колонию! Это взорвёт её изнутри. У них свои обычаи, своё понимание порядка. Они только что воевали рядом с нами, а завтра могут решить, что наше оружие и склады — их добыча. Нужно время, чтобы…

— Времени нет, Андрей Андреевич, — перебил я спокойно, но твёрдо. — Они стоят у наших стен прямо сейчас. Либо мы принимаем их на наших условиях, либо они уйдут обиженные и станут нашими врагами. Либо, что ещё хуже, останутся кочевать рядом, создавая постоянную угрозу и неконтролируемый элемент. Вы человек с боевым опытом. Подумайте: сколько людей сейчас может выставить испанцы, если начнётся бой? Это ещё детишки. Вот если сюда пошлют военных англичане или американцы? Что мы вообще сможем им противопоставить?

Ответа от бывшего штабс-капитана не последовало. Он выдохнул, но не стал ничего говорить.

— Мы можем интегрировать их. Мы должны это сделать. Это вопрос нашего выживания и роста в долгосрочной перспективе. Без поддержки людей нас просто сомнут.

— Интегрировать? — скептически хмыкнул Обручев. — У нас домов для своих не хватает, а вы говорите о сотнях новых ртов! Где они будут жить? Чем кормиться зимой? Мы едва справились с обеспечением своих! И то из-за того, что нам удалось набрать столько трофеев у испанцев.

— Они привели с собой скот и имеют свои запасы. Они не беспомощны. А их рабочие руки — это ключ к решению наших проблем. Стройка, расширение пашен, заготовки — всё ускорится в разы. Но для этого нужна жёсткая организация.

— Организация… — тихо вступил Марков. — Медицинский аспект катастрофический. Новые люди — это новые болезни, возможные эпидемии. Иммунитета нет ни у них к нашим болячкам, ни у нас — к ихним. Нужен немедленный карантин, осмотры, отдельный лагерь.

— Правильно, — поддержал я. — Это первое, чем ты займёшься. Выдели место ниже по течению ручья для временного лагеря. Организуй осмотр всех. Но быстро. У нас нет месяцев на раскачку.

— А вера? — дрогнувшим голосом спросил отец Пётр. — Вы говорите о крещении… но это же целый народ! Их нужно наставлять, учить, объяснять догматы. Это не окропить водичкой!

— Отец Пётр, — я посмотрел на него прямо, — твоя задача — совершить обряд. Массово. В реке. Чтобы все видели и чтобы это стало актом единения. Понимание догматов придёт позже, с уроками в школе, с ежедневной жизнью бок о бок. Сейчас нам важна форма, знак принадлежности к одной общине. Ты сможешь?

Священник замер, его лицо боролось между ужасом ереси и искушением масштабом миссии. Наконец он тяжело вздохнул и кивнул.

— Совершу. Как смогу. Но это… неканонично.

— Здесь, отец, многое неканонично, — сухо заметил я. — Выживание — тоже своего рода не канон. Нас должно было потопом смыть, а мы все живые. — Я обвёл взглядом всех. — Решение принято. Вопросов о его целесообразности больше не будет. Теперь обсудим реализацию. Наша стихийная система управления исчерпала себя. Нужны чёткие структуры, разделение ответственности. С сегодняшнего дня мы формируем правительство колонии «Русская Гавань».