— Понятна, — коротко кивнул Луков, и в его взгляде читалось холодное понимание. — Будет сделано.

Казнь состоялась на следующее утро на пустыре к востоку от форта. Было казнено пятеро испанских офицеров, включая полковника и лейтенанта Мигеля де Саласара. Индейцы присутствовали в качестве свидетелей, но процедуру проводили наши ополченцы. Быстро, без лишних слов. Залп, тела, тишина. Я наблюдал с расстояния, стараясь не смотреть в лица осуждённым. Отец Пётр отслужил краткую панихиду по своему обряду, что вызвало недовольное ворчание среди индейских воинов, но открытого протеста не последовало.

После этого начался дележ. Это был грандиозный, почти сюрреалистичный процесс. На огромном поле у форта развернулась стихийная ярмарка. С одной стороны — наши люди во главе с Обручевым и Мироном, с другой — индейские кланы. Токеах и несколько других, научившихся русским словам, суетились как переводчики. Делили всё: стада разбивали на части, мешки с зерном пересчитывали, оружие и инструменты раскладывали на две гигантские кучи. Нашу, «испорченную» партию мушкетов и бочонок с подпорченным порохом внесли в общую индейскую кучу без лишнего шума. Сердце билось учащённо, но лица наших хранили каменное спокойствие. Если бы нас сумели обнаружить прямо здесь, то началась бы страшная резня. Индейцев было слишком много, чтобы у нас имелись хоть какие-то шансы на победу. Мне хотелось, чтобы за моей спиной появилась пара сотен казаков с шашками наголо, поскольку с какой бы добротой ни относился я к местным краснокожим, но родные воины были бы куда предпочтительнее. И хотелось мне иметь силу постоянных войск, а не федератов, в честности которых стоило сомневаться каждую минуту.

К вечеру второго дня всё было кончено. Индейцы, погрузив свою долю на коней, в повозки и просто на плечи, начали отходить от форта и нашей колонии. Великий Ворон перед уходом кратко попрощался со мной, его слова, переведённые Токеахом, были полны формальной благодарности, но в его старческих глазах я прочёл ту же холодную оценку и скрытую настороженность, что были и у меня. Мы обменялись символическими подарками — я вручил ему ещё один стальной топор изысканной работы, он мне — ожерелье из медвежьих когтей. Союз выполнил свою сиюминутную задачу. Что будет дальше — знали только духи и время.

С их уходом наступила странная, гулкая тишина. Война, точнее, её активная фаза, закончилась. Теперь предстояло воспользоваться плодами. И плоды эти были поистине царскими.

Запасов, вывезенных из брошенных испанских амбаров, хватило бы, чтобы прокормить нашу колонию втрое большего размера всю предстоящую зиму. Порох и свинец пополнили арсенал до такой степени, что Луков лишь качал головой, составляя новые ведомости. Скот — коровы, овцы, лошади — ревел и блеял в новых, срочно расширенных загонах. Теперь у нас было не только мясо, но и шерсть, и молоко, и тягловая сила в избытке. Но главным сокровищем стали люди — точнее, освобождённая от постоянной борьбы за выживание энергия всех колонистов.

Сразу после завершения дележа я собрал совет и отдал новые, на этот раз сугубо мирные приказы. Все строительные работы, замороженные на время похода, возобновлялись в ударном темпе. Более того, их нужно было ускорить втрое. У нас были материалы, инструменты, рабочие руки и острая необходимость.

— Скоро должны прибыть корабли с поселенцами с Дальнего Востока. Нужно, чтобы мы их встретили с уже полноценными домами. Понимаю, что вам не хочется гнуть спины за других людей, но спешу вас успокоить — лучшие участки будут за вами. Однако поймите и меня: война, которая только-только отгремела, ещё не закончилась. Мы изгнали испанцев, но индейцы могут повернуть оружие в нашу сторону. Вы показали себя как славные храбрецы, но на одной храбрости далеко не уедешь. Нам нужно больше людей, и они приедут. Нам нужны люди, и уже тогда мы сможем закрепиться здесь на века, на тысячелетия.

Работа закипела с невиданным размахом. Лесоповал, который раньше был каторгой, теперь вёлся силами артелей с несколькими пилами и десятком лошадей для вывоза брёвен. Кузница, получившая запасы железа и угля, гудела день и ночь, превращая трофейное сырьё в гвозди, скобы, лемехи, инструменты. На расчищенных площадках у восточной окраины, за пашнями, начали расти срубы — не убогие времянки, а добротные пятистенки с сенями и подклетами. Строили по новому, более рациональному плану, с широкими улицами, заложив место для будущей площади и даже деревянного мощения. Город должен был расти, и теперь он делал это умело, красиво, мастерски.

Я лично объезжал стройки каждый день, вникая в проблемы, расставляя приоритеты, разрешая споры. Мы запустили небольшой кирпичный заводик на местной глине — он должен был обеспечить нас печами и фундаментами для важных зданий. Расширили мельницу, добавив ещё один жернов. Организовали постоянные охотничьи и рыболовные бригады, чтобы разнообразить рацион. Школа, теперь размещённая в отдельном, самом светлом срубе, работала уже не по вечерам, а и днём, обучая грамоте и счёту не только детей, но и всех желающих взрослых. В воздухе витал дух не просто выживания, а созидания, упорядоченного, уверенного движения вперёд. Голодный кризис отошёл, и теперь все работали в полную силу. Даже моряки, до того напряжённые, вливались в здешнюю работу, пусть я и понимал, что дальше им придётся трудиться не покладая рук, чтобы добраться обратно до Петрограда за новой, куда более серьёзной силой.

С каждым вечером мне приходилось всё больше и больше сидеть над планами будущего города. Если с Дальнего Востока привезут хотя бы десяток-другой семей, то можно будет думать о заселении временно оставленного нами форта. Да, сейчас я испытывал серьёзнейший дефицит в сложно восполняемом ресурсе — людях. Пока семьи нарожают детей, пока те вырастут, пройдёт уж очень много лет, а у меня этого времени не было. Придётся надеяться на приезжающих колонистов, а из-за большого расстояния сложностей становилось всё больше. Придётся мне немного поужать свои надежды.

Так прошло несколько недель. Первые осенние дожди сменились хмурыми, но ещё не холодными днями. Колония, ещё недавно напоминавшая вооружённый лагерь, постепенно обрастала чертами нормального поселения. Мы начали даже строить небольшую, деревянную ещё, но уже с колоколом, часовню — по настоянию отца Петра и многих переселенцев. Казалось, самая страшная часть пути осталась позади.

И именно в этот момент, когда мы начали позволять себе думать о будущем с осторожным оптимизмом, всё и перевернулось.

Это случилось под вечер. Я как раз проверял с Обручевым кладку новой кузницы, когда с северного участка частокола донёсся не сигнальный свист, а нарастающий гул встревоженных голосов. Потом раздался отчаянный крик дозорного:

— К стене! К северной стене! Индейцы!

Ледяная струя прошла по спине. Мы бросились туда, уже по пути слыша, как тревога подхватывается и катится по всему поселению. К частоколу бежали люди, хватаясь за оставленное рядом оружие. Луков, словно из-под земли возникший у нас на пути, был мрачен, но собран.

— Большая группа. С севера. Не похоже на атаку, но… их много. Очень много.

Мы взбежали на помост у северных ворот. То, что я увидел, заставило кровь остановиться в жилах.

Не в сотне, не в двухстах шагах от частокола, а прямо у самого леса, на опушке, стояли они. Не строем, не шеренгой — просто скопищем, тёмной, неисчислимой массой, растянувшейся вдоль кромки деревьев. Индейцы. Сотни. Возможно, тысячи. Не только воины с копьями и ружьями — виднелись женщины, дети, старики. С ними были лошади, вьючные собаки, грубые волокуши с пожитками. Это был не отряд. Это был целый род. Несколько родов. Они не кричали, не размахивали оружием. Они просто стояли и смотрели на наш частокол, на дымки из труб, на свежие срубы. Их молчание было страшнее любых воинственных кличей.

— Что им нужно? — прошептал Обручев, стоявший рядом. — Они же получили свою долю… ушли…

— Получили не всё, — хрипло сказал Луков, не отрывая глаз от поляны. — Или хотят больше. Или просто пришли посмотреть, где теперь можно поселиться. После того как мы выгнали испанцев, эти земли стали ничьими. По их мнению.