Нам повезло — или испанцы здесь были настолько уверены в своей безопасности, что не выставляли даже элементарных постов. Мы вышли на пыльную площадь перед церковью, оставаясь в тени длинного навеса у стены одного из домов. На площади было пустынно. Лишь у колодца возилась пожилая женщина в тёмном платье, да на скамье у церковной стены дремал седой старик в широкополой шляпе. Никакой реакции на наше появление. Мы были для них призраками, материализовавшимися из ниоткуда.

Я выдохнул, сжав в потной ладони рукоять пистолета. Пора. Я выступил из тени на солнцепёк, мои люди — полукругом сзади, стволы ружей опущены, но пальцы на спусковых крючках. Токеах стоял чуть в стороне, его копьё было воткнуто в землю, но правая рука лежала на рукояти томагавка за поясом.

Женщина у колодца подняла голову и замерла, её лицо исказилось немым ужасом. Старик на скамье открыл глаза, смотрел на нас несколько секунд, не понимая, потом медленно, с трудом поднялся. Раздался первый крик — пронзительный, женский, где-то из глубины улицы. Затем ещё. Поселение начало пробуждаться.

Я поднял пистолет и выстрелил в небо. Резкий хлопок разорвал тишину, эхом покатившись по долине. Это был сигнал. И одновременно — объявление о нашем прибытии.

Из домов начали выбегать люди — испуганные, недоумевающие. Мужчины, многие без оружия, в простых рабочих рубахах. Женщины хватали детей и тянули их внутрь, захлопывая ставни. На мгновение воцарилась паника.

Именно в этот момент у большого дома, того самого, что мы отметили как вероятную резиденцию начальника, распахнулась дверь. На крыльцо выскочил мужчина в потрёпанном офицерском мундире, но без шляпы. За ним — двое солдат с мушкетами. Офицер что-то крикнул, указывая на нас, и солдаты, не целясь, почти инстинктивно вскинули оружие. Это была ошибка.

Мои люди были готовы. Два выстрела прозвучали почти одновременно — сухие, чёткие. Это работали Семён и Артём. Пули ударили в деревянные стойки крыльца в сантиметрах от голов солдат, осыпав их щепками. Этого оказалось достаточно. Солдаты отпрянули, один из них выронил мушкет. Офицер застыл с открытым ртом.

В тот же момент с противоположной стороны площади, у конюшен, раздались ещё несколько выстрелов и короткие, резкие окрики на испанском — это Луков и его группа брали под контроль ключевые точки. Мы слышали топот копыт, крики погонщиков, но всё это быстро стихло. Сопротивление, если его можно было так назвать, было подавлено в зародыше.

Я двинулся через площадь к офицеру, не убирая пистолета, но опустив ствол. Мои люди шли за мной, образуя живой коридор. Испанцы, высыпавшие на улицы, отступали, прижимаясь к стенам, их глаза были полны страха и ненависти. Никто больше не пытался атаковать. Шок от внезапного, молниеносного появления вооружённого отряда в самом сердце их мира сделал своё дело.

— Capitán? — спросил я, останавливаясь у подножия крыльца и глядя на офицера. Тот был бледен, но пытался сохранить остатки достоинства. Он кивнул, коротко, резко.

— ¿Qué quieren? — его голос дрогнул. «Чего вы хотите?»

Я сделал знак рукой: «Следуй за мной». Затем указал на дверь его же дома. Переговоры нужно было вести не на улице, на глазах у всей паствы. Он колебался секунду, затем, бросив взгляд на своих деморализованных солдат и на моих непроницаемых бойцов, пожал плечами в бессильной злобе и повернулся, чтобы войти внутрь. Мы последовали за ним — я, Луков и Токеах. Остальные остались снаружи, контролируя площадь.

Внутри было просто, даже бедно: грубый стол, пара стульев, полки с бумагами, складное походное распятие на стене. Офицер, представившийся как лейтенант Мигель де Саласар, смотрел на нас, скрестив руки на груди, в его позе читалась загнанная в угол, но не сломленная гордость.

Я не стал тратить время на долгие предисловия. Достал разговорник, но говорил сам, подбирая слова, стараясь, чтобы они звучали весомо и неоспоримо.

— Escucha, teniente. «Слушай, лейтенант». Мы — русские. Colonia al norte de la bahía. «Колония на севере залива». Tu capitán, de Salvatierra… — я сделал жест, будто нажимаю на спусковой крючок, — atacó. Exigió rendición. «Напал. Требовал сдачи». Nosotros no queremos guerra. «Мы не хотим войны». Pero… — я ударил кулаком по столу, заставив его вздрогнуть, — si nos obligan, lucharemos. Hasta el final. «Но если нас заставят, мы будем сражаться. До конца».

Он слушал, его глаза сузились. Он понимал.

— Traemos un mensaje. Para tu comandante en el Presidio. Y para todos. «Мы приносим послание. Для твоего коменданта в Пресидио. И для всех».

Я достал из внутреннего кармана заранее подготовленное письмо. Оно было написано на двух языках — по-русски и по-испански. Испанскую часть с помощью словаря и базовых знаний составлял я сам, она была корявой, но смысл должен был быть ясен. Я положил лист на стол перед лейтенантом.

— Lee. «Читай».

Он нахмурился, пробежал глазами по тексту. Его лицо постепенно становилось багровым.

— ¡Esto es una locura! ¡Una provocación! — он отшвырнул письмо. «Это безумие! Провокация!»

В письме коротко и жёстко излагалась наша позиция. Мы, вольный город Русская Гавань, считаем северный берег залива и земли к северу от реки Сакраменто зоной наших законных интересов и промысла. Несанкционированное нападение капитана де Сальватьерры рассматривается как акт агрессии. Мы требуем: первое — официальных извинений, второе — вывода всех испанских военных постов и поселенцев из указанной зоны к северу от Сакраменто, третье — гарантий неприкосновенности нашей колонии и свободы торговли. В случае невыполнения мы оставляем за собой право ответить всеми имеющимися средствами, а также уведомляем, что заключили оборонительный союз с местными независимыми племенами, которые также считают испанцев оккупантами. Письмо было подписано моим именем и скреплено печатью.

— No es provocación. Es realidad. «Это не провокация. Это реальность», — холодно парировал я. — Tu capitán está muerto. Su patrulla, derrotada. «Твой капитан мёртв. Его патруль разбит». Podemos quemar esta misión ahora mismo. Pero no queremos. «Мы можем сжечь эту миссию прямо сейчас. Но мы не хотим». Queremos paz. Pero paz con fuerza. «Мы хотим мира. Но мира с силой». Toma la carta. Llévasela a tu jefe. «Возьми письмо. Отнеси его своему начальнику».

Я сделал паузу, давая словам впитаться. Затем продолжил, ещё более медленно и отчётливо, глядя ему прямо в глаза:

— Si en diez días no vemos que los puestos al norte se desmantelan… Si vemos otro soldado español al norte del río… «Если через десять дней мы не увидим, что посты на севере ликвидированы… Если мы увидим ещё одного испанского солдата к северу от реки…» — я обвёл рукой комнату, затем указал пальцем в его грудь, — … entonces la guerra. Guerra total. No contra soldados. Contra todo. Misiones. Ranchos. Barcos. «…тогда война. Война на уничтожение. Не против солдат. Против всего: миссий, ранчо, кораблей».

Мы вернулись в город после того, как передали послание, а к тому времени Обручев сумел ещё сильнее укрепить поселение. Однако же все понимали, что придётся либо сражаться до последнего, либо бежать. Большинство жителей, включая даже женщин, твёрдо подтверждали, что готовы сражаться. Они уже свыклись с мыслью о том, что теперь это их земля, а значит, за неё необходимо сражаться.

— Они не поняли вашего послания.

Индеец появился на моём пороге на третий день после возвращения в город. Его народ сейчас едва ли не в полном составе занимался тотальной разведкой, проверяя каждую тропу, каждый подход к нашему развивающемуся городу. Индейцы понимали, что самим им не справиться с испанскими частями, а потому все свыклись с мыслью о том, что нужно дать совместный бой либо в поле, либо когда кольцо осады охватит наш город со всех сторон.

— Давай точнее.

Индеец развернул передо мной одну из карт, которые мои бойцы успели спереть во время рейда на испанскую деревню. Палец индейского разведчика прошёлся по одной из известных нам тропинок, показывая путь.