Лагерь закипел иной, лихорадочной активностью. Луков исчез вместе с Токеахом, уводя того в оружейный склад — низкий бревенчатый сруб у подножия холма, охраняемый двумя ополченцами с заряженными мушкетами. Я наблюдал, как они выносят оттуда тяжёлые, завёрнутые в промасленную холстину связки — фузеи. Двадцать стволов. Целое состояние в нашем положении. Но Мирон был прав: если мы проиграем, эти стволы всё равно достанутся испанцам. Лучше уж отдать их тем, кто сможет направить их против общего врага.

Я покинул свой сруб и направился к площади у ворот, где уже формировалась ударная группа. Мирон, его лицо стало резким и сосредоточенным, обходил выстроившихся в шеренгу мужчин. Их было пятнадцать. Не толпа — именно отряд. Я узнавал лица: коренастый, молчаливый Фёдор-артиллерист; долговязый егерь Семён со шрамом; несколько бывших солдат, чей взгляд уже утратил растерянность переселенца и приобрёл знакомую, стёртую временем привычку к опасности. Остальные — лучшие из охотников, те, кто не терялся в лесу и чья пуля редко била мимо цели. Все они уже держали в руках своё личное оружие — кто штуцер, кто добротную винтовку, — но теперь к ним добавлялось и стандартное вооружение: по два пистолета за поясом, сабля или тесак, нож.

— Павел Олегович, — Мирон отдал мне честь, грубоватым движением приложив руку ко лбу. — Отобрал, как приказывали. Все бывалые. Двое — мои земляки, с Наполеоном прошли от Смоленска до Парижа. Остальные — глаз верный, рука твёрдая. Слушать будут.

Я прошёл вдоль шеренги, встречаясь взглядом с каждым. Не было ни бравады, ни страха. Была та же сосредоточенная готовность, что и на пашне, только теперь объектом приложения сил становился не пласт земли, а живой противник.

— Вы знаете, зачем мы идём, — начал я, не повышая голоса. Говорить громко не было нужды — они слушали, затаив дыхание. — Сидеть в осаде — значит обречь всех на голодную смерть или на штурм, который мы можем не выдержать. Мы ударим первыми. Не для завоевания, а для того, чтобы показать нашу силу. Чтобы заставить их говорить с нами с позиции уважения, а не с высоты седла. Задача — войти в их поселение, захватить ключевые точки, взять под контроль старшего. Без лишней крови, если возможно. Но если придётся стрелять — стреляйте на поражение. Ваша жизнь и жизнь товарища рядом — дороже всего. Вопросы есть?

Вопросов не возникло. Лишь Семён, перекладывая с плеча на плечо свою длинную винтовку, хрипло спросил:

— Пленных брать будем?

— Только если сдадутся сразу и без хитростей, — отчеканил я. — У нас нет ни людей для конвоя, ни лишнего времени. Наша цель — не уничтожение, а демонстрация. Но любой, кто поднимет оружие, — враг. Понятно?

Ряд кивков был ответом.

Тем временем Луков вернулся. За ним шёл Токеах, но не один. Рядом с ним двигались ещё двое индейцев — такие же высокие, скуластые, в плащах из оленьих шкур, с длинными копьями в руках. На их лицах читалась холодная, хищная целеустремлённость. Они молча осмотрели наш отряд, и один из них, самый старший, с седыми прядями в чёрных волосах, коротко переговорил с Токеахом.

— Это Кайен, — Токеах указал на седовласого, а затем на более молодого, — и его сын, Ловец Ветров. Они придут с нами. Другие… другие будут ждать в лесу. Если гром грянет — ударят с флангов.

Союз был более чем ощутимым. Индейцы не просто давали проводников — они вкладывались в операцию своими лучшими бойцами. Это значило, что их старейшина воспринял ситуацию всерьёз и был готов к эскалации. Значит, и нам отступать было некуда.

Луков начал распределять снаряжение. Из склада вынесли ящики с патронами — не экономя, как я и приказывал. Каждый боец получил по два десятка заранее отмеренных зарядов в бумажных цилиндриках, пороховницу, пульную сумку. Выдали сухари и по фляге с водой — операция могла затянуться. Я лично проверил свой набор: два пистолета, проверенных Луковым, длинный кавалерийский тесак, компактный подзорный бинокль. И, конечно, заветный разговорник — ключ к переговорам.

Подготовка заняла меньше часа. Солнце уже начало клониться к западу, отбрасывая длинные тени от частокола. Время для наступления было идеальным — сумерки могли скрыть наше движение, но светило ещё оставалось для решительных действий.

Обручев, получивший командование обороной, подошёл на прощание. Его обычно энергичное лицо было серьёзным.

— Корабль готов к отплытию, Павел Олегович. Команда на борту, запасы погружены. Если… если что-то пойдёт не так — сигнал три ракеты. Мы заберём всех, кого успеем.

— Постараюсь, чтобы ракеты не понадобились, — ответил я, пожимая его руку. Хватка у инженера была крепкой, уверенной. — Держи периметр. И помни: если увидишь приближение крупных сил испанцев с юга, не жди — уводи людей. Спасение колонии важнее этой вылазки.

Он кивнул, но в его глазах читалось: он не уйдёт, пока не убедится в нашем поражении. Я не стал настаивать. Время спорить кончилось.

Я дал последний взгляд на колонию: на дымки из труб, на женщин, прячущих детей в домах, на знакомые силуэты срубов. Всё это нужно было защитить. Ценой чего угодно.

— Отряд, за мной! — скомандовал я, и наша группа в двадцать человек — пятнадцать русских, трое индейцев, я и Луков — бесшумно выскользнула через боковую калитку в частоколе, оставив за спиной затихающий шум приготовлений.

Токеах и Кайен повели нас не по открытой местности, а по едва заметным звериным тропам, петляющим в густых зарослях чапараля и между гигантских дубов. Мы двигались быстро, почти бесшумно. Индейцы шли впереди, их ступни, обутые в мягкие мокасины, не оставляли почти никакого следа. Мы шли следом, стараясь ступать так же осторожно, но грубые сапоги всё равно хрустели по сухой траве и щебню. Луков замыкал колонну, его опытный взгляд постоянно скользил по флангам и тылу.

Дорога заняла около двух часов. Мы углубились в холмистую местность к востоку от залива, поднимаясь на пологие склоны и спускаясь в овраги. Кайен иногда останавливался, поднимая руку, и прислушивался, его ноздри чуть вздрагивали, словно выискивая в воздухе чужие запахи. Он вёл нас без карты, по памяти, с точностью, которая внушала одновременно уважение и лёгкую тревогу — насколько хорошо они знали эту землю и какую угрозу могли бы представлять, будь они врагами.

Наконец мы вышли на край леса, откуда открывался вид на долину. Внизу, у извилистой ленты небольшой речушки, лежало поселение. Оно было совсем не похоже на нашу плотную, обнесённую стеной колонию. Это были десяток разбросанных по склону белых одноэтажных домиков из сырцового кирпича с черепичными крышами, несколько более крупных строений, похожих на склады или конюшни, и в центре — каменная, приземистая церковь с крестом. Виднелись загоны для скота, огороды. Никаких укреплений, кроме низкого глинобитного забора вокруг самой церкви, не наблюдалось. Это была не крепость, а именно миссия или небольшое ранчо. Дымок висел над одной-двумя трубами, по улицам изредка сновали фигурки людей. Спокойная, почти идиллическая картина, которую мы собирались нарушить.

Луков прилёг рядом со мной на краю оврага, снимая с плеча подзорную трубу.

— Народу немного, — прошептал он, изучая поселение. — Вижу человек тридцать, не больше. В основном женщины, старики. Вооружённых… вон, двое у коновязи. Ещё один на крыльце большого дома. Мушкеты есть, но выглядят расслабленно. Охраны по периметру нет.

— Идеальная цель для демонстрации, — тихо ответил я. — Но именно поэтому нужно быть осторожным. Расслабленность может быть приманкой.

Мы разработали простой план. Основная группа под командой Лукова и Кайена скрытно подходит к поселению с востока, со стороны леса, и блокирует возможные пути отступления, а также занимает позиции у конюшен и складов. Моя задача с Токеахом и тремя лучшими стрелками — выйти на центральную площадь у церкви и потребовать к себе руководителя. Сигналом к началу действий должен был стать выстрел в воздух из моего пистолета.

Мы разделились. Луков с основной группой, слившись с тенями, начал сползать вниз по склону, используя для прикрытия редкие кусты и неровности рельефа. Я с небольшой командой — Семёном, Фёдором и ещё одним охотником по имени Артём — двинулся прямо к центру поселения, следуя за Токеахом. Индеец вёл нас не по дороге, а по задворкам, мимо загонов и огородов. Мы крались, прижимаясь к стенам сараев, замирая, когда где-то раздавались голоса или лай собаки. Нервы были натянуты до предела. Каждый неверный шаг, каждый звук могли спровоцировать преждевременную тревогу.