Пленника, с кляпом во рту и связанными руками, посадили в лодку. Мешочки с золотым песком я зашил в подкладку своей куртки. Обратный путь казался бесконечным. Гребли из последних сил, прислушиваясь к каждому звуку с берегов. Рассвет застал нас уже на знакомой воде, недалеко от колонии. Подплыли не к основному пляжу, а к пустынному участку берега ниже по течению, где заранее договорился встретить нас Обручев с парой верных людей.

— Всё чисто? — сразу спросил он, видя наши лица.

— Не совсем, — бросил я, вылезая из лодки. — Есть пленный. И есть добыча. Трое убиты. Лагерь ликвидирован.

Обручев молча кивнул, его взгляд скользнул по бледному, испуганному лицу пленного испанца, потом по нашим запачканным землёй и копотью одеждам. Без лишних слов он помог вытащить лодки и скрыть их в кустах.

— Его в изолированную землянку, — приказал я. — Под охрану Лукова. Никто не должен видеть или знать. Понятно?

— Понятно, — отозвался Обручев. — А вы?

— Я разберусь с этим, — я похлопал по груди, где лежало золото. — И потом нужно поговорить.

Пока Луков и его люди уводили пленного в заранее подготовленную яму-карцер на окраине строящегося частокола, я направился к своему срубу. Внутри запер дверь на засов, только тогда позволил себе дрожь, пробежавшую по спине. Достал мешочки, высыпал содержимое на стол. Золото. Причина, по которой только что погибли трое людей. Причина, которая может погубить всех нас или же вознести на самую вершину колониального могущества в западной части Северной Америки. Мне было прекрасно понятно, что если получится грамотно разрекламировать наличие в округе золота, то будет возможность привлечь к себе ещё больше возможных переселенцев. Я собрал его обратно, спрятал в потайную нишу под половицей. Потом вышел, чтобы умыться ледяной водой из кадки.

К полудню ко мне пришли Луков и Обручев. Маркова я пока звать не стал — его реакция была предсказуема, а время для моральных оценок ещё не пришло.

— Пленный, — доложил Луков, — молодой, лет девятнадцати. Называет себя Хуанито. Говорит, они были вчетвером, наняты каким-то торговцем из Монтерея на разведку ручьёв к северу от залива. Тот снабдил их инструментом, пообещал долю. О золоте знали лишь в общих чертах, искали уже месяц, намыли немного. О наших кораблях или поселении не ведали. Шли наугад.

— Торговец из Монтерея, — повторил я. — Значит, он ждёт результатов.

— Ждать будет долго, — мрачно заметил Луков. — Группа пропала в лесу — такое бывает. Могут искать, но вряд ли далеко от последнего известного места уйдут. А его мы стёрли.

— Это купца не остановит, если он уверен, что золото есть, — сказал Обручев. — Он найдёт других таких же бродяг и отправит снова. Или пошлёт более серьёзных людей.

— Значит, ручей теперь на замке, — заключил я. — Мы не можем там работать открыто, но и допускать туда других нельзя. Нужно минировать подходы, выставить скрытые посты наблюдения. Сделать это место проклятым — где пропадают люди. Слухи — наш лучший страж.

Луков согласно кивнул:

— Посты организую. Проходы завалю, ловушки поставлю. Без проводника теперь там делать нечего.

— А пленный? — спросил Обручев.

Вопрос висел в воздухе. Просто так отпустить нельзя — расскажет всё. Держать вечно — лишний рот и риск. Луков смотрел на меня, ожидая решения, в котором читалась готовность выполнить любой приказ.

— Пока держим, — сказал я после паузы. — В изоляции. Кормить, не трогать. Он может быть нам полезен как источник сведений о Монтерее, об испанцах здесь. Позже… позже видно будет. Возможно, удастся завербовать или использовать в обмене, если что.

Они ушли, чтобы исполнять. Я остался один, глядя на карту, где теперь была отмечена не просто точка, а первая кровь. Операция, задуманная как разведка, обернулась бойней. Мирный путь, за который ратовали Марков и отец Пётр, был отрезан пулями. Силовой вариант Лукова принёс временный результат, но посеял семена будущей опасности. Мы не просто скрыли следы — мы создали тайну, которую придётся охранять всегда.

Но иного выбора у меня в тот момент на ручье не было. Или мы, или они. Законы фронтира, границы, были жестоки и однозначны. Теперь предстояло жить с последствиями. Укреплять колонию, расширять дозоры, готовиться к тому, что однажды с юга могут прийти вопросы. И где-то в тайнике, под полом, лежало жёлтое доказательство нашей первой, тёмной победы. Оно было нужно для будущего, но цена его уже казалась непомерно высокой. Однако путь назад был отрезан. Оставалось лишь двигаться вперёд, неся этот груз и скрывая пятна на руках под слоем повседневных, неотложных дел по строительству дома в новом, безжалостном мире.

Первые настоящие холода пришли с туманами, накрывшими залив плотной влажной пеленой. Воздух, ещё недавно пахнувший сухой травой и смолой, стал резким, с солёной оскоминой океанского ветра. Зима в Калифорнии, конечно, не имела ничего общего с настоящими русскими морозами, но её сырость пробирала до костей, заставляя людей торопиться с завершением основных построек. Конфликт на ручье, хоть и оставил тяжёлый осадок, был упрятан в глубину сознания, превратившись в одну из оперативных задач, порученных Лукову. Колония, отгороженная от мира безбрежным океаном и безлюдными холмами, жила своей, сжатой до предела жизнью, концентрируясь на выживании и обустройстве.

Пленник, молодой Хуанито, оставался в изоляции. Для него под частоколом, в стороне от основных строек, соорудили небольшую, но прочную землянку с печкой-грубой. Сторожить её поставили двух самых неразговорчивых ополченцев из команды Лукова, меняя караул каждые шесть часов. Кормили испанца той же пищей, что и всех, но без права выхода и общения. Периодически Луков или я наведывались туда, задавая через бумажный словарик одни и те же вопросы о Монтерее, о гарнизонах, о торговцах. Информация была скудной: парень оказался простым батраком, нанятым в порту за пару серебряных монет и обещание доли. Никаких стратегических тайн он не знал. Однако сам факт его существования, как тлеющий уголёк, требовал постоянного контроля. Решение о его дальнейшей судьбе откладывалось, замороженное, как и земля по утрам.

Основные усилия колонии теперь сосредоточились на превращении лагеря в поселение. Под неусыпным и деятельным руководством Обручева работа кипела с рассвета до темноты. К началу декабря удалось поставить под крыши тринадцать срубов. Это были самые простые, классические четырёхстенные избы с сенями, но в каждом уже стояла грубая печь, часто из смеси самодельных кирпичей и добытого недалеко булыжника. Моя «резиденция», служившая всё больше штабом и этаким сельсоветом, обзавелась пристроем. Там была просторная комната с малой печью, отчего находиться внутри можно было разве что в верхней одежде. Однако же там всё чаще проводились советы по разведке окрестных земель и гипотетическому плану обеспечения поселения новыми ресурсами: землёй, лесом, камнем, глиной и всем, что могло помочь в ускоренном развитии.

Самой большой проблемой, помимо людей, оставался транспорт. Все тяжёлые работы — перетаскивание брёвен, доставка камней для фундаментов мельницы и кузницы, вывоз породы из карьера для глины — выполнялись исключительно при помощи человеческих сил и очень примитивных тележек и волокуш. Отсутствие лошадей и волов ощущалось острее с каждым днём. Обручев, чертыхаясь, пересчитывал силы и время, требуемые на расчистку площадки под будущие посевы. Без тягловой скотины пахотную землю не поднять, даже имея десяток железных лемехов, привезённых с собой.

Пока мужчины рубили лес и возводили стены, женщины и подростки занимались менее заметной, но жизненно важной работой. Под руководством Агафьи и других опытных хозяек они заготовили на зиму дикий лук, коренья, сушили ягоды и грибы, найденные в окрестных лесах. Марков организовал постоянный сбор хвои и коры определённых деревьев — на случай цинги, хотя запасы лимонного сока и квашеной капусты, пополненные в Бразилии, ещё позволяли не беспокоиться. Он же ввёл еженедельный обязательный осмотр всех колонистов, фиксируя малейшие признаки недомогания. Болезней, к счастью, почти не было, если не считать простуд от постоянной сырости. Впрочем, лучше постоянно было проверять здоровье жителей. Любая разошедшаяся болезнь вполне могла стать местечковой эпидемией, а при наших скромных запасах лекарств болезни были непозволительной роскошью.