— Они не идиоты, — вновь продолжил чеканить Луков. — Испанцы знают о том, что у нас корабли с пушками. Попрут на нас — мы ответим сразу из всех стволов. Разметаем испанцев на мясной фарш.

Отец Пётр, до этого молившийся в углу перед складным образом, обернулся. Его лицо, измождённое плаванием, было строгим:

— Грех начинать с насилия. Страх и жадность — плохие советчики. Мы пришли строить, а не разорять. Можно найти иной путь. Напугать, предложить обмен, на худой конец — изгнать, не проливая крови. Но выстрел первый — это отречение от всех наших слов о новом начале.

Я слушал, чувствуя, как внутри завязывается тугий узел. Оба лагеря были по-своему правы. Луков с Обручевым мыслили категориями силового поля, где промедление смерти подобно. Марков и священник — категориями долгосрочных последствий и хрупкой морали нашего предприятия. Но был и третий, не озвученный факт: наше присутствие здесь уже было актом агрессии против испанских владений. Любой инцидент мог стать спичкой, брошенной в бочку с порохом. Однако и позволить разрастись сторонней золотодобыче у самого порога было самоубийством.

— Договориться с бродягами, не знающими нашей силы, — это показать слабость, — жёстко парировал Луков. — Они воспримут это как знак, что можно торговаться или вернуться с большей силой. Тишина и скрытность — наше главное оружие. Его нужно сохранить. Испанцы живут здесь значительно дольше нас, и в войне в долгую мы определённо проиграем. Даже пусть у них будет меньше бойцов на передовой, но им хватит того, что они просто перекроют нашей группе доступ к дополнительному провианту. Эту зиму мы ещё сможем прожить на старых запасах, но тогда весной придётся затянуть пояса.

— А кровь на руках сохранит скрытность? — спросил Марков. — Раненый или бежавший всё расскажет.

Спор мог длиться часами. Время текло, и там, на ручье, люди с лотками продолжали свою работу. Нужно было действовать. Принимать решение.

— Хватит, — сказал я, и в наступившей тишине мой голос прозвучал отчётливо. — Никакого немедленного захвата. Но и оставлять всё как есть нельзя. Я иду на разведку. Не для переговоров, а для оценки. Нужно понять, сколько их на самом деле, как они вооружены, откуда приходят. Луков, ты со мной. Возьмём ещё двоих. Не зелёных парней, а тех, кто видел виды. Кто воевал с тем же Наполеоном. Есть такие?

Луков мрачно кивнул, понимая, что это компромисс, но и в нём видя возможность. Марков хотел что-то сказать, но сдержался, лишь тяжело вздохнул. Отец Пётр перекрестился.

Выбор пал на двух бывших солдат из числа переселенцев: Фёдора, коренастого молчаливого артиллериста, и Семёна, длинного, жилистого егеря с шрамом через бровь. Оба прошли через двенадцатый год, будучи призванными сначала для защиты столицы от возможного наступления «маленького корсиканца», а затем отправились на войну с Великой Армией; оба умели обращаться с оружием и, что важнее, умели слушать и не терять голову. Весь день ушёл на подготовку. Проверили оружие — два штуцера и два пистолета. Упаковали минимальный запас: сухари, воду, верёвку, тёмную ткань для маскировки, мешок для возможных трофеев. Инструменты добычи нас не интересовали — только информация и, возможно, образцы породы.

Мы отчалили на двух лодках с последними лучами солнца. Я с Луковым в одной, Фёдор с Семёном — в другой. Гребли почти беззвучно, используя течение и короткие, аккуратные гребки. Ночь была безлунной, берега тонули в густой, чёрной массе. Ориентировались по памяти и слабому отблеску воды на поворотах. Спустя несколько часов напряжённого молчаливого пути я узнал очертания впадающего ручья. Оставили лодки в тростнике в полуверсте ниже, дальше двинулись пешком, вдоль воды.

Подход к лагерю занял больше часа. Двигались как тени, замирая при каждом шорохе. В воздухе пахло дымком — слабым, приглушённым. Значит, костёр ещё тлел. Вот и поляна. Времянка смутно чернела среди деревьев. Ни голосов, ни движения. Казалось, всё спит.

Луков жестом распределил задачи. Он и Семён должны были зайти с тыла, ко входу. Я с Фёдором — прикрывать с фланга, на случай, если кто-то спит не внутри. Договорились на захват: по возможности живыми, без шума. Сигнал — сова Лукова.

Мы замерли в двадцати шагах, за стволами толстых сосен. Луков и Семён бесшумно растворились в темноте. Прошла минута, другая. Тишина стояла абсолютная, давящая. И тут из-за уголка времянки, прямо к ручью, вышел человек. Тот самый коренастый бородач. Шёл спросонья, пошатываясь, расстёгивая штаны.

План рухнул в мгновение ока. Луков, уже подобравшийся почти вплотную ко входу, оказался у него почти за спиной. Но старатель, обернувшись, чтобы вернуться, увидел тёмную фигуру. Он не закричал — он рыкнул, как зверь, и рванулся не в сторону лагеря, а к стволу дерева, у которого, как я потом заметил, стояло прислонённое ружьё.

— Держи его! — сорвался с губ Лукова приглушённый, но резкий окрик.

Семён выскочил из-за укрытия. Коренастый успел схватить ружьё. Раздался оглушительный, раскатистый выстрел, осветивший поляну на миг жёлто-красным всполохом. Пуля ударила в дерево над головой Семёна, осыпав его щепками.

Дальше всё пошло по наихудшему сценарию. В времянке взметнулась суматоха. Высокий добытчик вывалился наружу с ножом в руке. Он увидел Семёна и бросился на него. Фёдор, не раздумывая, выстрелил из своего штуцера. Высокий дёрнулся, отлетел к стенке времянки и осел на землю. Коренастый, отбросив ружьё, рванул из-за пояса пистолет. Луков выстрелил почти в упор. Второй человек рухнул, не успев выстрелить.

Но выстрелы уже подняли на ноги ещё кого-то. Из глубины леса, с того края поляны, где мы не проверяли, донесся испуганный окрик, и третий человек, молодой парень, мелькнул между деревьями. Он побежал не к нам, а вверх по ручью. Семён, присевший после первого выстрела, вскинул ружьё, поймал беглеца на мушку и нажал на спуск. Тот споткнулся и упал лицом в папоротник.

Внезапно наступившая тишина оказалась громче выстрелов. В ушах звенело. Пахло гарью и порохом, и ещё чем-то медным и тёплым — кровью. Я оттолкнулся от дерева и вышел на поляну. Луков уже стоял над телом коренастого, проверяя пульс. Он мотнул головой: нет. Фёдор подошёл к высокому — тот тоже не дышал. Семён, бледный как полотно, проверял третьего.

— Готов, — глухо сообщил он.

Четвёртого, того самого парня из времянки, мы нашли внутри. Он сидел, прижавшись в угол, дрожа всем телом, широко раскрытыми глазами смотря на ствол пистолета Лукова. Жив. Не ранен. Видимо, самый младший, он не решился выскочить на перестрелку.

— Свяжите его, — приказал я, и голос мой прозвучал чуждо и сухо.

Пока Фёдор с Семёном занимались пленным, я с Луковым быстро обыскали лагерь. Времянка была убогой: грязные одеяла, оборванные куски ткани, старые ящики, немного сухарей, мутные стеклянные бутылки из-под какого-то алкоголя. Это место больше напоминало не логово старателей, которые старались хоть немного, но обустроить собственный быт. Однако под грубой подстилкой из высушенных листьев нам всё же удалось найти то, что мы искали. Это было три небольших мешочка из кожи, туго набитых. Развязал один — и в свете факела заблестела рассыпчатая жёлтая смесь: золотой песок, мелкие золотые самородки и даже несколько штук золота побольше, размерами в фалангу пальца. Не самое большое богатство — если переплавить всё и сразу, то, может, выйдет меньше трёх сотен граммов золота неизвестного качества.

— Всё, — коротко сказал Луков. — Забираем это и его. Остальное?

Я окинул взглядом поляну. Три тела. Шум выстрелов мог разнестись далеко в ночной тишине. Но делать уже было нечего.

— Топоры, — распорядился я. — Быстро. Унесём в лес, закопаем. Лагерь разрушим до основания. Следы нужно стереть.

Работали молча, лихорадочно. Фёдор и Семён, справившись с первоначальным шоком, действовали методично. Оттащили тела в чащу, выкопали неглубокую, но широкую яму. Сбросили туда не только их, но и окровавленную землю с поляны, обломки лотков, всё, что могло служить уликой. Саму времянку разобрали, жерди и брезент утопили в глубоком месте ручья. Очаг разбросали, камни раскидали. Через час от лагеря осталась лишь примятой трава, которую первый же дождь должен был скрыть.