Капитан согласно кивнул:

— Уже думал. Со шхун можно снять по четыре лёгких карронады. Установим их на платформы у входа в бухту и на мысу. Обучим ваших ополченцев, пусть Луков командует. «Святой Пётр» со своими восемью орудиями останется последним аргументом на воде.

Подготовка к отправке заняла две недели. С кораблей бережно сняли пушки, перевезли их на берег. Под руководством Обручева и Прохора соорудили простые, но крепкие лафеты из дуба. Узкий проход в бухту теперь прикрывался с двух сторон — с северного и южного мысов, где выросли небольшие бревенчатые укрепления, больше похожие на блокгаузы. Луков отобрал двадцать человек из ополчения и начал с ними интенсивный курс артиллерийского дела, используя в качестве учебных пособий сначала пустые орудия, а затем и пару холостых зарядов, чей грохот разнёсся над заливом, заставив вздрогнуть всех колонистов и всполошить птиц.

На «Надежду» и «Удалой» погрузили товары для обмена: часть привезённых тканей, изделия из железа, сделанные в новой кузнице, и, после долгих колебаний, несколько шкур соболей из моего личного резерва. Главным же «товаром» были письма. Каждый колонист, умевший хоть как-то нацарапать знаки или диктовавший старосте, отправил весточку на Родину. Эти свёртки, запечатанные сургучом, были больше, чем бумага. Они были тонкой, но прочной нитью, связывающей этот дикий берег с прошлой жизнью, с Россией.

Провожали корабли в хмурое, но безветренное утро. Весь посёлок, от мала до велика, высыпал на берег. Люди стояли молча, глядя, как знакомые силуэты, уже без части пушек, поднимают паруса. На палубах матросы, многие из которых за месяцы стали для переселенцев почти своими, махали шапками. Капитан Артём Трофимов на «Надежде» и капитан Сидор на «Удалом» отдали мне с мостика честь. Крутов, оставшийся командовать «Святым Петром» и обороной, стоял рядом со мной, его лицо было непроницаемым.

— Попутного ветра, — сказал я негромко, но так, чтобы услышали стоящие рядом.

— Доберутся, — буркнул Крутов в усы. — Люди проверенные.

Корабли, поймав слабый бриз, медленно тронулись с места, стали удаляться, растворяясь в утренней дымке. На берегу кто-то всхлипнул. Наступила новая реальность: колония осталась с одним большим кораблём и четырьмя береговыми орудиями. Мы стали ещё более уязвимы и ещё более самодостаточны одновременно.

Зима вступила в свои права окончательно. Дожди стали затяжными, холодными, превращавшими дороги в посёлке в липкую чёрную грязь. Работы на улице сократились, сместившись внутрь домов и под навесы. Мужчины занимались тёплой работой: чинили инструменты, плели корзины и верёвки, под руководством Обручева мастерили простую мебель — столы, табуреты, полки. Женщины пряли шерсть от забитых на мясо немногочисленных овец, поскольку всё стадо прокормить ночью мы всё равно не смогли.

Вечерами школа теперь работала почти каждый день. К ученикам-детям присоединились ещё с десяток взрослых, увидевших в грамоте не просто забаву, а возможное преимущество. Я ввёл элемент соревнования, разбив их на пары и давая простые задания на скорость. Азарт охватил даже суровых мужиков.

Луков, несмотря на непогоду, не прекращал разведку. Небольшие партии по два-три человека, вооружённые ружьями и тёплой одеждой, уходили на несколько дней, исследуя окрестности в радиусе тридцати вёрст. Они составляли карты, отмечая ручьи, перевалы, места скопления зверя. Особое внимание уделялось южному направлению — туда, где по нашим данным должны были находиться испанские миссии. Разведчики возвращались с противоречивыми сведениями: следов крупных поселений или регулярных патрулей не обнаружено, но в одной из долин нашли заброшенную индейскую деревушку, а в другой — старую, заросшую колею, похожую на дорогу. Эти отчёты скрупулёзно наносились на общую карту в моём срубе, обрастая пометками и вопросами.

Рождество встретили скромно, но с попыткой создать настроение. Отец Пётр отслужил службу в самой большой избе, куда набилось почти всё поселение. После, несмотря на мои прежние установки, я распорядился выдать всем взрослым по небольшой чарке водки из строго охраняемого запаса — «для сугреву и праздника духа». Луков, как и обещал, лично контролировал раздачу, не допуская излишеств. Вечер прошёл тихо, со сдержанными разговорами, песнями под гармонь, которую кто-то привёз с собой. Глядя на освещённые огнём свечей лица, на детей, с восторгом разглядывающих редкие орехи и сушёные ягоды, я впервые за много месяцев почувствовал не острую необходимость выживать, а нечто вроде островка стабильности.

После Нового года работы на мельнице были завершены. В один из ясных, морозных дней состоялся её пробный пуск. Весь посёлок, бросив дела, собрался у запруды. Обручев, взволнованный и перепачканный, дал последние команды. Плотина была открыта, вода хлынула по желобу, ударила в лопасти. Колесо дрогнуло, скрипнуло и, набирая обороты, закрутилось. Грохот жерновов, перемалывающих первую партию припасённой дикой лебеды, был подобен грому. Из лотка посыпалась грубая, тёмная мука. Люди аплодировали, смеялись. Это была победа не над врагом, а над инертностью материи, над беспомощностью. Теперь у нас была своя мука, своя энергия.

К февралю сырость пошла на убыль, дни стали длиннее и чуть теплее. Почки на дубах ещё не набухли, но воздух уже потерял ледяную хватку. Однажды утром, обходя стройки, я застал Обручева, который что-то чертил палкой на оттаявшем клочке земли. Он поднял голову, и его обычно сосредоточенное лицо озарила редкая улыбка.

— Смотрите, Павел Олегович, — сказал он, указывая на чертёж. — Весна. Вот здесь — пашня. Семь десятин под ячмень и рожь, вот тут — под овощи, здесь для картошки. Тут — огороды для семей. Дренажные канавы вот так проведу… Нужно только дождаться, когда земля полностью отойдёт, и начать пахать. Если, конечно, наши корабли вернутся со скотиной. А если нет… — его лицо снова стало серьёзным, — будем пахать сами, на людях. Выдюжим.

Я кивнул, глядя на чёткие линии, расчерчивающие ещё не существующие поля. И в тот момент, стоя на влажной, пахнущей прелой листвой земле, под слабым, но уже тёплым солнцем, я вдруг с непреложной ясностью осознал: первую, самую страшную зиму мы пережили. Не просто выжили впроголодь и холоде, а построили дома, кузницу, мельницу, наладили управление, начали учиться. Мы потеряли людей в пути, столкнулись с опасностью на золотом ручье, отправили корабли в рискованное плавание. Но колония стояла. Не шаткий лагерь, а поселение с улицами, частоколом, пушками на берегу и дымом из двадцати с лишним труб.

Путь назад был отрезан не только географически, но и ментально. Эти люди, бывшие крепостные, солдаты, ремесленники, уже не были той запуганной толпой, что вышла на пирс в Кронштадте. Они были колонистами Русской Гавани. И я, смотря на усердного Обручева, на дозорных на частоколе, на детей, бегущих с деревянными мечами между срубов, понял: самое трудное — начать — было позади. Впереди предстояла новая, не менее сложная работа: расти, укрепляться, договариваться или сражаться с соседями, строить не просто выживание, а будущее. Но фундамент, залитый потом, кровью и первыми зимними дождями, был заложен. И он держал.

Весна в Калифорнии пришла не мартовскими каплями, а тихим, неуклонным потеплением. Воздух, ещё недавно ледяной и сырой, налился влажным теплом, запахом оттаявшей земли и первой зелени. Утренний туман рассеялся раньше обычного, открыв бирюзовую гладь залива и просохшие тропы между срубами. Я как раз обсуждал с Мироном и Обручевым план весенней пахоты на свежерасчищенном поле у ручья, когда снаружи донеслись резкие, встревоженные голоса.

Приказ Лукова о круглосуточном дозоре никто не отменял, но усталость после зимы и кажущаяся безопасность сделали своё. Охранники, выставленные по периметру частокола, прозевали проникновение. Незнакомец появился не со стороны леса или берега, а словно вырос из самой земли у моего порога — высокий, скуластый мужчина в накидке из грубо выделанной оленьей шкуры. В одной руке он держал длинное копьё с каменным наконечником, в другой — каменный же топор. Он просто стоял, неподвижно, созерцая суету, которую вызвал его внезапный визит.