Кузница стала первым общественным сооружением нежилого назначения. Её поставили на каменный фундамент у самого ручья, подальше от домов, из-за риска пожара. Горн сложили из огнеупорной глины, найденной в тех же предгорьях, меха смастерили из выделанных свиных кож. Пока кузнец с помощником разжигал первый огонь и опробовал привезённые наковальню и инструменты, вокруг собралась толпа зевак. Звон первого удара молота по раскалённому железу стал для многих символом — теперь мы могли не только потреблять, но и чинить, и создавать. Первыми заказами стали скобы для дверей, гвозди и простейшие сошники. Благо мы успели запастись весьма неплохим запасом слитков железа и стали. Ещё тогда, в Петербурге, я понимал сложности с железом в этом краю, отчего и запасся едва ли не главнейшим ресурсом, необходимым для продолжения жизни в колонии.
Следом, используя силу того же ручья, началось возведение мельницы. Проект Обручева, начерченный карандашом на листе в свободный час, был гениальным в своей простоте. Пусть он некогда и был военным инженером, но и для гражданской службы его мозгов более чем хватало. Небольшая запруда, деревянный желоб, прямое колесо с лопастями и два жернова, один из которых мы привезли, а второй предстояло вырубить из местного гранита. Работу возглавил сам инженер, превратив стройку в наглядный урок для двадцати самых смышлёных парней. Они учились точно подгонять брёвна, прокладывать водовод, балансировать конструкцию. Мельница была не просто хозяйственным объектом — она становилась первым шагом к энергетической самостоятельности. В конце концов, нужно будет использовать чистую и бесплатную энергию реки, едва ли не единственную из всех доступных для нас сейчас. В будущем, быть может, получится построить ветряки, но это не сейчас. Ныне каждый день, даже зимой, был необходим для стройки и работы. Сейчас всё было направлено исключительно на улучшение эффективности.
Именно в эти напряжённые недели окончательно оформился управленческий костяк колонии. Стихийные совещания у меня в срубе превратились в регулярные собрания совета. В него, помимо меня, вошли и другие люди, без которых колония точно не смогла бы выжить. Луков, отвечавший за всё, что связано с безопасностью, охраной периметра, разведкой и дисциплиной. Обручев, чья власть распространялась на все строительные, инженерные и инфраструктурные работы. Марков, взявший под свой контроль не только медицину, но и распределение провианта, социальную поддержку, в условиях наших скромных ресурсов, а в первую очередь санитарию и ничего иного. Старик Мирон, избранный от самих переселенцев. Его авторитет, добытый не приказом, а годами и честной работой, позволял доносить до совета настроения людей, гасить мелкие конфликты и представлять интересы тех, кто не входил в узкий круг специалистов.
Совет собирался раз в три дня, поздно вечером, когда основные работы замирали. Обстановка была деловой, без панибратства. Каждый докладывал о проблемах, достижениях, потребностях. Луков говорил о необходимости увеличения дальности дозоров и строительства хотя бы одной вышки-наблюдателя на ближайшем холме. Обручев требовал больше людей на мельницу и жаловался на нехватку качественной стали для инструментов. Марков ставил вопрос о постройке отдельной бани и постоянного лазарета, а не палаточного. Мирон осторожно намекал, что народ устал от одной солонины и просит организовать ещё одну охотничью партию. Я сводил эти потоки воедино, расставлял приоритеты, утверждал планы на следующие дни. Система, хоть и примитивная, работала, обеспечивая обратную связь и распределение ресурсов.
Одновременно с хозяйственными заботами началась и другая, не менее важная работа — интеллектуальная. Короткие, но светлые калифорнийские дни заканчивались рано, и долгие вечера в заполненных людьми избах грозили тоской и пьяными ссорами. Нужно было дать людям занятие, выходящее за рамки физического труда. Идею подал Марков, заметивший, как некоторые подростки и даже взрослые мужчины с любопытством разглядывают его медицинские книги, хоть и не понимая букв.
Мы с ним решили организовать подобие школы. Местом выбрали самую большую избу, пока не занятую семьёй, — её использовали как склад инструментов. По вечерам, после ужина, туда стали приходить желающие. Сначала лишь несколько человек, в основном из числа старост и их детей. Я взял на себя обучение грамоте и основам арифметики. Начали с азов — с алфавита, выведенного углём на гладкой доске. Буквы изучали не просто так — тут же подбирали к ним слова: «дом», «хлеб», «топор». Счёт осваивали на палочках и камешках, решая простейшие задачи из хозяйственной жизни: сколько брёвен нужно на сруб, как разделить муку на семьи. Марков же параллельно вёл свои «беседы о здоровье», используя те же методы наглядности.
Процесс шёл тяжело. Взрослые мужики, чьи руки привыкли держать топорище, с трудом сжимали карандаш, их пальцы не слушались. Дети схватывали быстрее, их глаза загорались азартом новой игры. Но постепенно, через неделю, другую, стало появляться первое понимание. Кто-то из взрослых, к общему удивлению, оказался способным — тот же Мирон, например, быстро освоил сложение и вычитание. Вечера в «школе» стали не просто уроками, а своеобразным клубом, местом, где стирались границы между матросом и пахарем, где общая цель — понять незнакомый знак или решить задачу — рождала странное чувство общности иного рода.
Тем временем, пока колония обустраивалась на земле, назревал вопрос о судьбе флотилии. Корабли — «Святой Пётр», «Надежда» и «Удалой» — стояли на якоре в бухте, превратившись в склады и временное жильё для части экипажей. Их содержание требовало людей и ресурсов, а их потенциал простаивал. Идея пришла от капитана Крутова. Он явился ко мне как-то утром, его обветренное лицо было серьёзно.
— Павел Олегович, корабли не для того, чтобы гнить у причала. Экипажи теряют навык. Да и пользы от них тут, кроме как склад, мало. Нужно дело. Зима здесь не такая страшная, так что и зимовать нам долго нет никакого смысла.
Он изложил план, очевидный и дерзкий. Взять два судна — «Надежду» и «Удалой», наиболее лёгкие и мореходные. Укомплектовать их опытными матросами, оставив на «Святом Петре» минимальную команду для охраны. И отправить не куда-нибудь, а на Камчатку, в Петропавловск. Там, используя формальный статус купеческой экспедиции и связи, можно было закупить то, чего остро не хватало колонии: лошадей, коров, овец, семенной материал, а также инструменты, которые было не сделать в кузнице, и, возможно, нанять несколько специалистов. Не сказать, что Камчатка была богата этими ресурсами, но с испанцами торговать было тяжело.
— Риск огромный, — отозвался я, мысленно прокручивая маршрут.
— Риск был и когда плыли сюда, — парировал Крутов. — А без скотины и семян вашей колонии крышка. Зиму переживёте на запасах, а что весной сеять будете? Чем землю пахать? Люди надорвутся, волоча плуг на себе. И время работает против нас. Чем дольше мы тут сидим, затаившись, тем больше шанс, что нас обнаружат испанцы. А если у нас будут корабли, способные ходить в Россию и обратно, мы перестанем быть отрезанным ломтём. Мы станем… форпостом.
В его словах была железная логика. Колония не могла существовать в полной изоляции, как закрытая система. Ей нужен был обмен с метрополией, пусть даже неофициальный, через Дальний Восток. Кроме того, отправка кораблей решала и другую проблему — избыток моряков на берегу, которые начинали томиться бездельем и портить дисциплину.
Решение принял на совете. Луков поддержал идею, справедливо заметив, что два корабля меньше привлекают внимания, чем три, и что в случае опасности «Святой Пётр» с оставшимися пушками сможет защитить бухту. Обручев составил список самого необходимого для закупки, упирая на качественную сталь, медь и, конечно, тягловый скот. Марков добавил в список медикаменты и семена лекарственных трав.
— А пушки? — спросил я Крутова. — Часть артиллерии с «Надежды» и «Удалого» нужно снять и установить на берегу. Мы не можем остаться совсем без зубов.
