Работа на полях, казалось, поглотила всё моё внимание, силы и мысли. Ритмичный гул людей, стук инструментов, покрикивания погонщиков — всё это слилось в единую музыку созидательного труда. Но спокойствие, выстраданное за зиму, оказалось хрупким, как утренний лёд в начале весны прямо на мелких лужицах. Этот лёд растоптал одинокий бегун, появившийся со стороны леса прямо на краю пашни, весь взмыленный и раскрасневшийся от долгого бега. Это был Степан, отпросившийся на охоту для пополнения общих котлов.

Он бежал, не скрываясь, его лицо, обветренное и обычно невозмутимое, было искажено не усталостью, а сосредоточенной тревогой. Заметив меня у повозки с семенами, он резко свернул, почти спотыкаясь о комья земли и едва не повалившись на месте, обронив перевязку с несколькими белками и двумя дикими зайцами, которую нёс перекинув прямо через шею.

— Павел Олегович! — его голос сорвался на хриплый шёпот, хотя рядом никого не было. Он оглянулся через плечо, как бы проверяя, не тянется ли за ним невидимая угроза. — В лесу, верстах в пяти к востоку от ручья, у старого дуба-великана… Лагерь.

Я отложил мешок, почувствовав, как внутри всё сжимается в холодный комок.

— Охотники? Старатели? Давай точнее, чтоб тебя!

— Нет, — Степан твёрдо покачал головой, и в его глазах, видавших пороховой дым при Бородине, вспыхнул холодный, профессиональный огонь. — Солдаты. Человек десять, не меньше. Палатки поставлены по-армейски, ровным рядом. Кони на приколе, виделась сбруя казённого образца. У двоих у костра — ярко-синие куртки, такие носят в крепости у них, в заливе. Не разглядывал близко, но походка, выправка… Это не искатели. Это патруль. Или разведка. По выправке не французы, конечно, но солдатскую науку они точно знают.

Слова повисли в воздухе, тяжелее свинца. Испанцы. Не бродячие старатели, а именно военные, с ближайшего поста. И всего в пяти верстах. Они не просто блуждали — они целенаправленно остановились так близко. Разведка перед визитом. Или приготовление к чему-то более решительному.

Мысль пронеслась со скоростью пули: мирной передышки больше не будет. Время тихого обустройства закончилось. Теперь решались вопросы права на землю и силу.

— Молодец, что не полез ближе и сразу вернулся, — отрывисто бросил я, уже разворачиваясь и ища глазами Лукова. — Кто ещё в лагере видел?

— Никто. Шёл один.

— Так и оставь. Пока ни слова никому. Ступай к Обручеву, скажи, чтобы срочно шёл ко мне в сруб. Ищи Лукова — пусть бросает всё и является. Маркова тоже. И отца Петра не забудь.

— А священник зачем?

— Чтобы людей успокоить успел.

В срубе собрались через четверть часа. Луков вошёл последним, с лицом, на котором проступили резкие тени от плохо скрываемого напряжения. Обручев, ещё перепачканный землёй, нервно потирал ладонь о ладонь. Марков уже доставал из сумки блокнот, инстинктивно готовясь к худшему.

Я кратко изложил суть доклада Степана. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в печи.

— Десять человек. Вероятно, из Пресидио, — первым нарушил молчание Луков. Его голос был сух и лишён эмоций, словно он докладывал о погоде. — Значит, про нас знают. Возможно, следили давно, ждали, пока обоснуемся. Или просто патруль наткнулся. Но лагерь так близко — это демонстрация. Проверка сил.

— Или подготовка к атаке, — мрачно добавил Обручев. — Чтобы разом выбить.

— Не факт, — возразил я, разминая онемевшие пальцы. — Если бы хотели бить сразу и наверняка, прислали бы больше людей, подошли бы ночью. Это скорее показательная сила. Вызов. Они хотят поговорить. С позиции силы.

— Тогда надо встречать с ещё большей силой, — тут же отреагировал Луков. — Показать, что мы не овцы для стрижки. Пушки с корабля уже на берегу, но не все расчёты готовы. Нужно поднять всех, кто учился. Частокол — он против диких зверей и одиночек, против залпа из ружей не спасёт. Нужны насыпи, бойницы.

— Насыпи, бойницы, — выдохнул я, щёлкая костяшками пальцев. — Нет у нас на это времени. Долго строить, а они всего в пяти верстах. Не уверен, что сегодня подойдут, но завтра уж совершенно точно. — Ладно. Слушайте, — начал я, обводя взглядом собравшихся. — Первое: с этого момента в поселении военное положение. Луков, твоя задача — оборона. Немедленно поднять всех ополченцев. Пушки на мысах расчехлить, поднести ядра и картечь к самым лафетам. Расставить людей по всему частоколу, усилить посты втрое. Организовать смену через каждые четыре часа. Все мужчины, способные держать оружие, получают его из арсенала. Женщин и детей — в самые крепкие срубы в центре, под охрану. Второе: Обручев. Все строительные работы прекращаются. Все силы — на укрепления. Нужно насыпать земляные валы изнутри у наиболее уязвимых участков частокола. Сделать подставки для стрелков, чтобы могли вести огонь поверх бревен. Проверить запасы воды на случай пожара. Набрать песка в мешки для тушения. Третье: Марков. Готовь перевязочные пункты в трёх местах — у ворот, в моём срубе и в лазарете. Кипяти воду, готовь бинты, инструменты. Четвёртое: я вызываю к себе Токеаха.

Луков нахмурился.

— Индеец? Сейчас его привлекать?

— Именно сейчас, — отрезал я. — Он наш связной. Ему нужно идти к своему племени. Не для того, чтобы вступать в бой — мы не можем и не имеем права требовать этого. Но они должны знать: между нами и испанцами может вспыхнуть конфликт. Их вождь сам говорил, что испанцы — общие враги. Пусть наблюдают. И если увидят, что к нам движется крупный отряд с юга — предупредят. Это может дать нам несколько лишних часов. Кроме того, — я сделал паузу, — если всё пойдёт плохо, он должен будет сообщить своему народу, что случилось. Чтобы знали, с кем имеют дело испанцы.

— А если они захотят вмешаться? — задал резонный вопрос отец Пётр. — Будут лишние жертвы. Не стоит этого допускать.

— Если захотят, то останавливать я их не буду. В конце концов, испанцы много зла им сделали — по земным законам они вправе ответить.

Приказы были отданы чётко, без лишних слов. Все разошлись, лица окаменели в сосредоточенной решимости. Машина колонии, только что занятая мирным трудом, со скрипом, но неуклонно начала перестраиваться на военный лад.

Токеаха нашли у загона с лошадьми, где он, как часто бывало, просто наблюдал за животными. Я объяснил ему ситуацию жестами и с помощью тех десятков слов, что успели выучить за недели. Нарисовал на земле схему: наши дома, частокол, и точку в лесу — лагерь в синих куртках. Потом изобразил бой, стук прикладов, указал на него и сделал жест бега в сторону холмов, откуда он пришёл.

Он слушал, не моргая, его скуластое лицо было непроницаемо. Но когда я закончил, он кивнул — один раз, коротко и твёрдо. Понял. Он взял свой плащ и копьё, которое никогда не выпускал далеко из рук, и, не оглядываясь, исчез в проёме ворот, растворившись в вечерних сумерках, наступавших на лес.

Следующие сутки прошли в лихорадочной, но упорядоченной деятельности. Колония преобразилась. Строительный гул сменился иными звуками: скрипом тачек, нагруженных землёй, сухими ударами кирок и лопат, вбивающих колья, отрывистыми командами Лукова, обучавшего расчёты скоростному заряжанию карронад. На плечах людей лежала не паника, а тяжёлая, сосредоточенная готовность. Они молча рыли, таскали брёвна, чистили ружья. Даже дети притихли, чувствуя грозовую атмосферу.

Я лично обошёл все позиции, проверил размещение стрелков, запасы пороха у орудий, убедился, что у каждой амбразуры стоит вёдро с водой и ящик с песком. Луков докладывал лаконично: периметр под контролем, все на местах, пушки готовы к стрельбе. Обручев, превратившийся в начальника инженерных работ, показывал свежевырытые траншеи за частоколом — неглубокие, но способные задержать пехоту. Марков развернул свои пункты, на лицах его помощниц — девушек из переселенок, которых он обучил азам, — читалась бледная решимость.

Мы ждали. Это ожидание было хуже любого действия. Но оно закончилось на рассвете вторых суток.