— Будет исполнено, — отчеканил Крутов. В его глазах читалась решимость ветерана.

На седьмое утро корабли были готовы. На причале собрались провожающие. Я вышел к самой воде, пожав руку каждому капитану. С берега махали женщины, некоторые плакали. Казаки и ополченцы стояли строем, отдавая честь. Подняли якоря. Паруса, сначала вяло повисшие, наполнились устойчивым норд-остом. «Святой Петр», «Надежда» и «Удалой» медленно, величаво развернулись и потянулись к выходу из бухты, оставляя за собой пенные борозды.

Я стоял и смотрел, пока последний парус не растворился в серой дымке горизонта. Грусть? Была. Но сильнее было чувство завершенного этапа и начала нового. Мы сделали всё, что могли, здесь, на земле. Теперь очередь была за океаном и волей людей в далекой столице.

Обернувшись, я увидел перед собой не просто поселок, а раскинувшийся, дымящийся, шумящий стройкой молодой город. С новыми людьми, с новым железом в кузницах, с казачьим разъездом уже у восточных холмов. Теперь нужно было оправдать оказанное доверие и построить здесь не просто убежище, а крепость и дом, достойные тех, кто рискнул и пришел, и тех, кто рискнул и ушел, чтобы вернуться с новыми силами.

Мне стало понятно, что сейчас, когда поселение насчитывало немногим меньше полутысячи человек, мы становились пусть и региональной, но силой. Отгремела половина двадцатого года, я был в этом времени чуть больше двух лет. Колония только начинала своё развитие, но нужно было продолжать набирать темпы. Скоро нами могут заинтересоваться сыны британского архипелага или прикуём к себе внимание разрастающихся штатов. А ведь до того момента, как американцы в моей реальности пойдут на эту землю, осталось чуть больше двадцати лет. К тому времени я должен так врасти в землю, чтобы у всей штатовской армии не получилось выкорчевать меня отсюда.

— Луков! — крикнул я, направляясь к своим срубам. — Отчет по работам в карьере к вечеру! Обручев! План расширения причала мне на стол завтра с утра! Черкашин! К концу недели хочу видеть ваших людей в седле и со знанием местности в радиусе двадцати верст! Работаем!

И город, словно гигантский организм, отозвался на команду новым, энергичным гулом.

Работа по расширению и укреплению Русской Гавани не прекращалась ни на день. Ритм жизни в поселении теперь определялся не тревожными ожиданиями нападения, а упорядоченным грохотом строительства, стуком топоров и мерной поступью трудовых артелей. Каждое утро я начинал с объезда объектов, проверяя прогресс на новых улицах, у расширяемого причала, на свежераспаханных полях к востоку. Но мысль уже работала вперёд, выискивая уязвимые места в нашем стремительном росте. Главной проблемой была зависимость. Зависимость от поставок железа и инструментов извне, от удачи в торговле, от благосклонности океанских путей. Чтобы стать по-настоящему самодостаточной, колонии нужны были собственные ресурсы. И не просто лес или дичь, а полезные ископаемые. Основа основ — металл. Как минимум, металл во многом отличал нас от индейцев. И ведь чем сильнее будет разрастаться город, тем больше нам будут необходимы инструменты из металла. Поставки просто не смогут покрыть весь спрос. Нужно было собственное производство.

Именно поэтому я приказал Черкашину и его казакам не ограничиваться патрулированием окрестных долин. Их разъезды всё чаще уходили на восток, к синеющей на горизонте зубчатой стене Сьерра-Невады. Задача ставилась конкретная: искать признаки руд, минералов, любых выходов породы, отличной от обычного песчаника или гранита. Я снабдил их образцами, которые по памяти нарисовал на пергаменте — пирит, магнетит, даже примитивные указания, как может выглядеть золотоносный кварц. Знания мои были обрывочными, дилетантскими, но лучше было попробовать, чем бездействовать.

Казаки оказались идеальными разведчиками. Их природная наблюдательность, умение читать местность как открытую книгу и привычка к долгим, самостоятельным походам приносили плоды. Сначала они привозили образцы обычных камней, потом — куски породы с блёстками слюды, затем — тяжёлый чёрный песок с речных отмелей, который Обручев, скрипя зубами от нехватки специальных знаний, признал возможным признаком наличия железа. Но всё это были намёки, а не доказательства.

Поворотный день настал в середине октября, когда по утрам уже серебрился иней, а дни ещё были по-летнему длинными и тёплыми. Я как раз совещался с Мироном и представителями индейских родов о распределении участков под озимые, когда в сруб, не дожидаясь разрешения, вошёл один из казаков — молодой, коренастый Аниканов, весь в дорожной пыли, лицо его горело не от усталости, а от сдержанного возбуждения.

— Павел Олегович! От Черкашина. Из восточного рейда вернулись.

— Где он?

— У причала со стругом. Велел доложить — нашли кое-что. Просит как можно быстрее прибыть!

Я извинился перед собравшимися и вышел, сердце учащённо забилось в груди. У нашего нового, расширенного причала действительно стоял речной струг — плоскодонная, вместительная лодка, которую наши плотники начали строить по казачьим лекалам. Возле него толпились несколько человек. Черкашин, увидев меня, отстранил помощника и шагнул навстречу. В его обычно невозмутимых глазах читался неподдельный интерес.

— Место в двух днях пути вверх по реке, что течёт с гор, — начал он без предисловий, показывая на восток. — Пошли по ущелью, берега крутые, скальные. Погода испортилась, дождь, ветер. Укрылись в расщелине, похожей на пещеру. Чтобы время не терять, стали осматривать стенки. И наткнулись.

Он сделал знак одному из казаков, и тот поднёс небольшой, плотно свёрнутый узел из грубого холста. Черкашин развернул его прямо на настиле причала. Внутри лежал неровный, бурый с рыжинами кусок породы размером с два кулака. Он был неестественно тяжёлым для своего объёма. Я взял его в руки, ощутил приятную плотную тяжесть. Поверхность была шероховатой, с вкраплениями блестящих тёмно-серых кристаллов и явными ржавыми потёками. Сердце ёкнуло. Это не было похоже на простой булыжник.

— В самой пещере? — уточнил я, уже мысленно сверяя увиденное с туманными воспоминаниями из учебников и документальных фильмов.

— В глубине. Не одна такая глыба — целый слой в стене, как жила. Похоже на то, что на картинках показывали вы. Я не спец, но лучше проверить.

Я бросил взгляд на Обручева, который, услышав шум, подошёл к нам. Передал камень ему. Инженер с профессиональным интересом повертел находку в руках, поскреб ногтем, постучал по ней обухом топорика, висевшего у него на поясе. Звук был глухой, металлический.

— Железная руда, — заключил он, хотя в его голосе звучала оговорка. — Богатая, судя по весу и виду. Бурый железняк, возможно. Точнее без пробы не скажешь. Но если жила там есть… это серьёзно.

Решение созрело мгновенно. Ждать, изучать образцы месяцами — непозволительная роскошь. Нужно было действовать на опережение.

— Готовь людей, Черкашин, — сказал я, уже разворачиваясь к поселению. — Запас провианта на пять дней, инструмент — кирки, ломы, верёвки, факелы. Десять человек, не больше, но самых надёжных. Мы идём с тобой.

— Мы? — переспросил казак, слегка удивлённо.

— Я и Обручев. Здесь, в поселении, на время останутся Луков и Марков за главных. Они справятся.

Подготовка заняла меньше суток. Луков, узнав о плане, хмурился, но не спорил — он понимал стратегическую важность находки. Марков снабдил нас походной аптечкой и строгими наставлениями по гигиене. Мы взяли два струга — для людей и для возможного груза. На рассвете следующего дня отряд покинул причал. На борту, помимо меня, Обручева и десяти казаков во главе с Черкашиным, были двое индейцев-проводников из племени Белого Лебедя, знавших предгорья куда лучше, чем все русские поселенцы вместе взятые.

Плыли вверх по течению, которое становилось всё быстрее и капризнее. Первый день ушёл на преодоление относительно спокойных участков, вечером встали лагерем на галечной косе. Ночью было холодно, с гор потянуло ледяным дыханием. На второй день река вошла в ущелье. Берега вздыбились каменными стенами, поросшими редкими цепкими соснами. Гребцам пришлось тяжело, местами мы шли бечевой, впрягаясь в упряжки и буквально таща струги против мощного потока. Воздух стал разреженным, прозрачным. Карты у нас были лишь схематические, набросанные со слов казаков, но проводники вели уверенно, узнавая приметные скалы и повороты.