Как-то под вечер, уже в сумерках, я поднялся на холм, где стояла наша единственная пока береговая карронада. Отсюда был виден весь размах работ. Внизу, в долине, дымились десятки костров не двух лагерей, а единого, раскинувшегося поселения. Слышался смешанный гул — русская речь, гортанные крики индейцев, лай собак, мычание скота, отдалённые удары кирок в новом карьере. На реке качались несколько новых лодок, срочно сколоченных для перевозки людей и грузов. В воздухе висел запах дыма, свежей древесины, опавшей листвы и… будущего.

Именно тогда, глядя на эту кипящую жизнь, я с предельной ясностью осознал, что судьба не просто даёт шанс. Она буквально вручает мне инструмент для прыжка через десятилетия медленного роста. Эти люди — и мои переселенцы, и новые граждане — были тем самым критически важным ресурсом, которого так не хватало. Теперь, имея эту массу, можно было думать не об обороне жалкого частокола, а о создании реального центра силы. О дорогах, которые свяжут хутора. О небольшой верфи для постройки каботажных судов. О мануфактурах, использующих местное сырьё. О торговле с теми же индейцами внутренних районов, с русскими поселениями на Аляске, а в перспективе — с независимой Мексикой или американцами.

План-минимум «выживание» оказался полностью выполнен с избытком. Теперь вступал в силу план-максимум: консолидация и экспансия. Время работало на нас. Испанцы были надолго парализованы внутренними проблемами. Зима, хоть и калифорнийская, давала передышку для организации изнутри. А весной, когда вернутся корабли из Петропавловска с новыми колонистами и товарами, мы встретим их уже не хрупким лагерем, а крепким, растущим поселением с тысячей жителей, налаженным хозяйством и армией, в которую будут входить не только русские фузилеры, но и меткие индейские стрелки, знающие каждую тропу.

Холодный ветер с залива ударил в лицо, но внутри горел ровный, уверенный огонь. Самые тёмные дни были позади. Впереди лежала гигантская, невероятно сложная работа по строительству не просто колонии, а новой реальности на этом диком берегу. И у нас были руки, чтобы её делать, и воля, чтобы её направлять. Я развернулся и пошёл вниз, к огням своего города. Завтра предстояло подписать первые земельные warrants — жалованные грамоты на участки новым гражданам, обсудить с Обручевым чертежи каменной казармы-цитадели и утвердить у Маркова учебник русского языка для взрослых. Дела не ждали. И это было прекрасно.

Корабли появились на рассвете. Сперва на горизонте показались два смутных силуэта, едва отличимых от серой полосы низких осенних облаков. Дозорный на северном мысу принял их за испанцев и подал сигнал тревоги, заставив весь поселок вздрогнуть и схватиться за оружие. Но когда суда, подняв знакомые вымпелы, начали входить в бухту, напряжение сменилось ошеломленным, а затем ликующим изумлением.

«Надежда» и «Удалой». Корабли, которые мы с таким нетерпением и тревогой ждали все эти долгие месяцы. Они вернулись.

Я наблюдал за их подходом с помоста на береговом укреплении, чувствуя, как в груди смешиваются облегчение и новая, острая необходимость действовать. Суда выглядели потрепанными долгим плаванием, но целыми. Они медленно, величаво вошли в знакомую акваторию и бросили якорь на прежней, отмеченной бочками, стоянке. Их паруса были убраны с привычной морской сноровкой. Едва якоря коснулись дна, с борта «Надежды» спустили шлюпку.

Не дожидаясь, пока гребцы доставят гостей к причалу, я приказал Лукову обеспечить проход и сопровождение командиров прямо ко мне, а Обручеву — немедленно подготовить место для возможной выгрузки грузов. Сам же вернулся в свою резиденцию. На столе уже лежали свежие отчеты по запасам, карты и списки. Нужно было встретить возвращенцев с позиции силы и контроля, а не с эмоциями.

Шлюпка причалила меньше чем через полчаса. Вскоре в дверь постучали, и в комнату вошли двое. Братья Трофимовы, Сидор и Артём, выглядели так, будто прошли не через океан, а через чистилище. Лица, обветренные дочерна, в глубоких морщинах усталости, глаза запали, но горели тем самым особым, стальным блеском, который появляется только у людей, бросивших вызов стихии и выживших. Их форменные одежды были потерты, но чисты — видимо, переоделись перед визитом. Они вытянулись в струнку, отдавая воинское приветствие.

— Павел Олегович! Корабли «Надежда» и «Удалой» вернулись из Петропавловска-Камчатского. Приказ выполнен, — доложил старший, Сидор; его голос был хриплым от долгого молчания в команде.

— Прошу садиться, — кивнул я, указывая на скамьи у стола. Сам остался стоять за своим грубо сколоченным столом, опираясь на него ладонями. — Рад вас видеть живыми и, судя по всему, здоровыми. Отчет. Кратко, по сути. Все ли средства, выданные вам, истрачены? Что удалось приобрести? Каков итог?

Братья переглянулись. Сидор начал первым, его доклад был сух и деловит, как корабельный журнал.

— Средства израсходованы полностью, согласно предоставленным наставлениям. Торговали через доверенных лиц вашего батюшки. Удалось закупить инструменты: двадцать семь топоров разного калибра, пятнадцать пил лучковых, три набора плотницкого инструмента, молоты, зубила, гвозди в бочках — около тридцати пудов. Железо в слитках — сорок пудов. Медикаменты по списку господина Маркова — насколько было возможно. Соль — десять бочонков. Свинец — пятнадцать пудов. Порох казенного качества — десять бочонков. Семян зерновых — рожь, ячмень, овес — на сумму, которую удалось выторговать. — Он сделал паузу, и в его голосе прозвучала горечь. — С лошадьми… не вышло. В Петропавловске в ту пору стоял дефицит. То, что было, — клячи заморенные, цены безумные. Решили не рисковать средствами. Взяли вместо того дополнительный груз железа, пулевые литейки, замочные детали для фузей.

— Люди? — спросил я, уже мысленно оценивая привезенное. Инструменты и железо были дороже золота. Лошадей мы худо-бедно, но добыли на месте. А вот людей…

— Люди есть, — вступил Артём. Его речь была более оживленной. — Набрали в порту и по окрестным селениям. Согласились ехать сорок два человека. Три семьи переселенцев — пятнадцать душ, включая детей. Остальные — одиночки. Мужики крепкие, с руками. И… — он чуть улыбнулся, — почти половина, девятнадцать человек, — амурские казаки. Отставные да молодцы, что не у дел. Слух прошел про новую землю, про вольницу… сами напросились. Старший у них — урядник Семен Черкашин. Говорит, ружье в руках держать не разучились и порядок понимают.

Казаки. Слово это отозвалось во мне тихим, мощным гулом удачи. Не просто дополнительные руки, а готовые, закаленные воины, привычные к суровому быту и дисциплине. Лучшего подкрепления для нашей хрупкой мощи и представить было нельзя.

— Где они сейчас? — спросил я, уже отдавая мысленные распоряжения.

— На борту «Надежды». Ждут приказа о высадке, — ответил Артём.

— Отлично. Приказываю начать выгрузку немедленно. В первую очередь — людей. Затем инструменты, железо, медикаменты. Все грузы свозить на новый складской двор у причала. Обручев уже там, он организует приемку и учет. Людей разместить в карантинной зоне на левом берегу — там уже есть порядок. Марков их осмотрит. Казаков — отдельно от семей. Им объяснить правила. Через три дня, после карантина, — распределение по работам и в ополчение. Вопросы?

Братья Трофимовы, привыкшие к четкости, лишь отрицательно качнули головами.

— Тогда действуйте. Артём, займитесь выгрузкой. Сидор, останьтесь на минуту.

Младший брат вышел, быстро зашагав к причалу. Старший стоял, ожидая продолжения.

— Ваше впечатление от колонии? — спросил я, наблюдая за его реакцией.

Сидор Трофимов обвел взглядом комнату, его взгляд на мгновение задержался на карте с новыми отметками, на груде бумаг, на виде через окно — на строящихся срубах и дымках многочисленных костров за частоколом.

— Удивление, Павел Олегович, — честно признался он. — Ожидали увидеть… выживших. А видим… город. Испанский форт в руинах. Новые постройки. И много, очень много нового народа. Индейцев. Это… союз?