Первым его заметил подросток, нёсший к ручью пару самодельных вёдер. Мальчишка вскрикнул и бросился прочь. Мгновенно, будто по тревоге, площадь перед моим срубом наполнилась людьми. Из соседних домов высыпали мужчины, хватая кто топор, кто вилы. Ополченец с ружьём, дежуривший у входа в склад, с криком «Стой!» направил на пришельца ствол. Поднялся гвалт, в котором смешались испуг, злость и растерянность. Я увидел, как Луков, с лицом, почерневшим от ярости, уже вытаскивал пистолет из кобуры и открывал рот, чтобы отдать приказ об аресте или чём похуже.

— Стой! Все на месте! — мой голос, отвыкший от командного тона за зимние месяцы, прозвучал резко и властно. Я оттолкнул дверь и вышел на крыльцо.

Все замерли. Луков обернулся, его пальцы всё ещё сжимали рукоять оружия.

— Павел Олегович, индеец…

— Вижу, — отрезал я, спускаясь со ступеней. Глазами я уже оценил ситуацию. Незнакомец стоял в десятке шагов. Его поза не была позой воина, готовящегося к броску. Он не присел, не занёс копьё. Его тёмные, глубоко посаженные глаза внимательно, с нескрываемым любопытством, изучали меня, дом, собравшуюся толпу. В них не читалось ни страха, ни агрессии — лишь настороженное ожидание.

— Разойтись! — скомандовал я, обращаясь к колонистам. — По своим делам. Луков, опусти оружие. Никаких резких движений.

Люди нехотя, перешёптываясь, начали расходиться, но не ушли далеко, образовав полукруг на почтительном расстоянии. Луков, стиснув зубы, убрал пистолет, но его рука осталась у бедра. Я медленно, плавно сделал несколько шагов вперёд, остановившись в трёх-четырёх метрах от индейца. Поднял пустые ладони, показав, что безоружен. Затем указал пальцем на себя, потом на свой дом, на окружающие строения, объединив всё одним широким жестом. После коснулся своей груди и повторил жест: я здесь главный.

Индеец следил за моими движениями, не моргнув. Через мгновение он кивнул — коротко, почти незаметно. Затем он поднял свою руку с копьём и указал на себя, потом развернулся и ткнул пальцем в сторону леса за частоколом. Жест был недвусмысленным: иди за мной.

В голове мгновенно пронеслись все возможные варианты. Ловушка. Засада. Отвлекающий манёвр, чтобы выманить руководителя из укреплённого поселения. Но что-то в поведении этого человека, в его спокойной, почти достоинственной манере, убеждало в обратном. Он пришёл один, открыто. Если бы его цель была враждебной, разумнее было бы напасть на лесорубов или поджечь склады под покровом ночи. Нет, это был контакт. Рискованный, непредсказуемый, но контакт.

— Луков, ты остаёшься здесь, — тихо, но чётко сказал я, не отводя глаз от индейца. — Полная боевая готовность. Если мы не вернёмся к закату — действуй по своему усмотрению, но без паники. Обручев! Со мной. Бери инструменты для черчения, компас. И тот испанский разговорник.

— Вы серьёзно? — голос инженера прозвучал сдержанно, но в нём слышались тревожные нотки.

— Вполне. Нам нужна информация. А он, кажется, хочет её дать. Только вот так. Быстро собирайся.

Пока Обручев бежал к своему дому, я взял у ближайшего ополченца фузею и сумку с патронами. Пистолет уже был за поясом. Через несколько минут мы были готовы. Индеец, всё это время стоявший неподвижно, словно каменное изваяние, увидев, что мы идём, развернулся и без лишних жестов зашагал к воротам в частоколе. Мы последовали.

Дорога заняла около часа. Индеец шёл быстро и уверенно, не оглядываясь, выбирая едва заметные тропинки среди зарослей чапараля и дубовых рощ. Он не пытался скрыть наш маршрут, не вёл нас кругами. Шёл прямо, на северо-восток, вглубь холмистой местности, постепенно поднимавшейся от залива. Я шёл следом, держа ружьё наготове, но стволом вниз. Обручев, тяжело дыша, поспевал сзади, его взгляд метался по сторонам, фиксируя особенности рельефа.

Мы пересекли два неглубоких оврага, поросших папоротником, миновали рощу странных, краснокорых деревьев, которые я с трудом узнал как мадроны. Воздух становился суше, пахло нагретой хвоей и сухой травой. И всё это время наш проводник не произнёс ни звука. Он шёл, открыв нам спину, демонстративно игнорируя возможную угрозу сзади. Это был либо высшая степень уверенности, либо тонкий психологический ход. Я склонялся ко второму.

Наконец мы вышли на край небольшой, скрытой холмами долины. У подножия одного из склонов, у ручья, виднелся десяток низких, конических хижин, крытых корой и шкурами. Дымок от костров стелился по земле, не желая подниматься в безветренном воздухе. Людей было немного — женщины, чистившие у воды какие-то коренья, несколько детей, игравших с собаками, пара взрослых мужчин, сидевших у входа в самую большую хижину. Лагерь производил впечатление временного, походного стойбища, а не постоянного селения.

Наш проводник остановился и жестом показал нам оставаться на месте. Сам он направился к группе мужчин. Один из них, пожилой, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, но с прямым, властным взглядом, поднялся навстречу. Они коротко переговорили на гортанном, непонятном языке. Старик кивнул и взглянул на нас.

Я сделал шаг вперёд, оставив ружьё на плече у Обручева, и медленно приблизился, снова показав пустые руки. Старик оценивающе осмотрел меня с ног до головы, затем указал рукой на циновку рядом с низким костром. Приглашение сесть. Я принял его, опустившись на землю, скрестив ноги. Обручев осторожно присел рядом, держа на коленях свой походный альбом.

Тогда старик заговорил. Язык был незнаком, но в его потоке вдруг прозвучали отрывистые, хрипловатые слова, которые я с трудом, но узнал. Испанский. Ломаный, с сильнейшим акцентом, но испанский.

— ¿Quiénes sois? ¿Qué hacéis aquí, en tierras de los españoles? — спросил он, и его взгляд стал жёстким, испытующим. «Кто вы? Что вы делаете здесь, на землях испанцев?»

Мой испанский был на уровне туристического разговорника, но базовые фразы я помнил. Достал из внутреннего кармана потрёпанный словарик, листать который пришлось недолго.

— No españoles, — твёрдо ответил я, тыча пальцем в свою грудь, а затем делая широкий жест, охватывающий невидимое пространство. — Rusos. Nosotros… — я замялся, ища слово, — comerciantes. Colonia. Aquí. Paz.

«Не испанцы. Русские. Мы… торговцы. Колония. Здесь. Мир.»

Старик слушал внимательно, его глаза сузились. Он что-то быстро сказал нашему проводнику, тот кивнул и скрылся в хижине. Через минуту он вернулся с деревянной миской, наполненной какими-то тёмными зёрнами. Старик взял горсть и рассыпал их по земле между нами.

— Españoles… — он провёл рукой над зёрнами, а затем резким движением сгрёб почти все в сторону, оставив лишь жалкую кучку. — Toman tierra. Toman comida. Toman gente. Nosotros… — он указал на оставшиеся зёрна и на людей вокруг, — poco. Enfermos. Hambre.

Картина была яснее любых слов. Испанцы отнимают землю, еду, людей. Его народ остаётся с малым. Болеет. Голодает. Я перевёл суть Обручеву, который слушал, бледнея.

— Спроси, чего он хочет от нас, — шёпотом сказал инженер. — Почему привёл?

Я снова обратился к словарю, подбирая слова.

— ¿Por qué nos trajiste aquí? ¿Qué quieres?

«Зачем ты привёл нас сюда? Чего ты хочешь?»

Старик помолчал, его взгляд стал проницательным, почти хищным.

— Vosotros sois diferentes. No tenéis cruces de piedra. No tenéis hombres con látigos. Tenéis… — он указал на моё ружьё, которое держал Обручев, — buenos palos de trueno. Y… — он постучал пальцем по лезвию топора, висевшего у пояса одного из его воинов, а затем показал на стальной тесак у меня на поясе, — metal fuerte.

«Вы, ребята, разные. У вас нет каменных крестов. У вас нет мужчин с кнутами. У вас есть… хорошие громовые палки. И… прочный металл.»

Он видел разницу. Мы не строили каменных церквей-миссий. Не приезжали с надсмотрщиками и кнутами. Но у нас было хорошее оружие. И крепкий металл. Идея, которая мелькнула у меня ещё при первых его словах, начала обретать чёткие формы. Эти люди не просто любопытствовали. Они искали союзников. Или, по крайней мере, тех, кто мог стать полезным против общего, куда более могущественного врага — испанской колониальной администрации.