И вот земля была не на горизонте, а по правому и левому борту. «Святой Пётр», ведя за собой караван, скользил по спокойной, почти зеркальной воде обширного залива. Золотисто-коричневые холмы, поросшие приземистыми дубами и чапаралем, поднимались от самой кромки воды. Там и тут темнели рощицы стройных, высоченных деревьев — секвойи? Свежий, непривычный запах, сложный и густой, потянулся с берега: пыльная, сухая трава, смолистый аромат хвои, сладковатый дух гниющих листьев и солёный бриз. Небо, очистившееся от туч, было невероятно высоким и синим.

На палубах царила неестественная, звенящая тишина. Ни разговоров, ни плача детей. Все — матросы на вантах, переселенцы у бортов, канониры у зачехлённых орудий — стояли, вглядываясь в открывающуюся панораму нового мира. Видел застывшие, напряжённые спины, широко открытые глаза, пальцы, судорожно впившиеся в леера или в плечи близких. Это был не страх, а предельная концентрация, момент перехода между двумя жизнями.

Я сам стоял у фальшборта на баке «Святого Петра», сжав холодное дерево обшивки так, что суставы побелели. В груди бушевало странное, противоречивое месиво. Год лихорадочных приготовлений в Петербурге. Месяцы ада в штормах Атлантики, ужас штиля, ледяное дыхание Горна. Гибель людей, которых не досчитались. Постоянный гнёт ответственности, сжимавший виски железным обручем. И вот она — земля обетованная, точнее, земля, выбранная холодным расчётом. Пустая, дикая, безлюдная на многие мили вокруг. Волна чистейшего, почти физического торжества хлынула на меня, но была тут же сдержана стальной дисциплиной ума. Достижение цели было не концом, а лишь началом самой сложной работы. Привести корабли — было полдела. Теперь предстояло удержать, отстроить, укорениться.

«Удалой», оторвавшись от нас, устремился вперёд, к намеченной бухте, растворяясь в бликах солнца на воде. Мы сбавили ход, почти остановились, дожидаясь сигнала. Минуты тянулись мучительно долго. Я не отрывал подзорной трубы от силуэта шхуны, пока она не скрылась за мысом. Затем — только ожидание. Капитан Крутов, неподвижный, как изваяние, на мостике. Луков на «Удалом». Марков, организовавший на корме пункт с носилками и перевязочными материалами. Обручев, жадно изучающий рельеф берега через свою трубу, что-то бормочущий про склоны и грунт.

И вот — долгожданное движение на вершине мачты «Удалого», показавшегося из-за мыса. Цветные флажки взвились, замерли, упали. Сигнал. «Бухта чиста. Признаков присутствия нет. Можете входить».

Приказ Крутова прозвучал негромко, но отчётливо. Барабанная дробь отдалённых команд, шелест и скрип блоков. «Святой Пётр» и «Надежда» плавно тронулись за «Удалым», огибая низкий, поросший лесом мыс. И перед нами открылась она — Русская Гавань.

Бухта оказалась даже лучше, чем на карте. Широкая, спокойная, защищённая со всех сторон невысокими холмами. Пологий песчаный пляж желтел на солнце, переходя в луговину, а далее — в дубовую рощу. Слева, из расселины между холмов, серебристой лентой сбегал к морю ручей. Идеально.

Работа закипела мгновенно, по отработанному на Чилоэ сценарию, но с удвоенной энергией. Ещё не успев отдать якоря, мы начали спускать шлюпки. Первыми, как и планировалось, пошли группы прикрытия. Луков, уже вернувшийся с разведки, лично руководил высадкой. Его люди — те самые двадцать ополченцев и отставных солдат — прыгали в ледяную по колено воду с ружьями, поднятыми над головой, и быстро, цепью, рассыпались по пляжу, занимая позиции на флангах и продвигаясь к опушке леса. Их движения были чёткими, уверенными — сказывались месяцы тренировок.

Следом потянулись грузовые баркасы. В них — ящики с самым необходимым: инструменты, необходимые для моментального начала стройки, несколько бочек с гвоздями и скобами, палатки, котлы, мешки с сухарями и крупой на первые дни, ящик с медикаментами Маркова. Всё это под присмотром Обручева, который, не дожидаясь полной выгрузки, уже бегал по мокрому песку, размечая колышками и верёвкой место для будущего лагеря, тыча пальцем в направлении ручья и намечая линии будущих улиц.

Я сошёл на берег с одной из последних шлюпок, когда основа лагеря уже закладывалась. Песок под сапогами был твёрдым, сырым. Невероятное чувство — после полугода качки под ногами наконец была неподвижная, устойчивая почва. Я сделал несколько шагов вглубь, мимо мужиков, с грохотом сбрасывавших с баркаса ящики, мимо женщин, которые, под присмотром старост, уже разбирали палаточный брезент. Воздух здесь был другим — земным, густым, полным запахов влажной земли, прелой листвы, чего-то цветущего вдали.

Луков приблизился ко мне, отдавая короткий рапорт:

— Периметр по пляжу и на опушке занят. В глубину на две версты прощупали — ни души. Старых кострищ, троп, строений не обнаружено. Место чистое.

— Отлично, — кивнул я, глядя на холмы. — Держи дозоры в три смены. На ночь — усиленные посты и костры по периметру. Пока мы тут как на ладони.

— Уже отдал распоряжение, — буркнул Луков и, бросив оценивающий взгляд на суетящихся переселенцев, добавил: — Народ пока в порядке. Страх есть, но больше азарта. Землю чувствуют.

Он был прав. По лицам людей, в их движениях, в скупых, отрывистых фразах сквозила не паника, а сосредоточенная деловитость. Страх перед океаном сменился настороженностью перед лесом, но и его перекрывало мощное, базовое чувство — они на земле. На своей, как им уже начинали внушать, земле.

Я прошёл к месту, где Обручев с двумя помощниками вбивал в землю большой шест с привязанным флагом — тем самым, гильдейским. Инженер, весь перепачканный песком и глиной, сиял.

— Павел Олегович! Грунт отменный! Песок, потом суглинок, дренаж прекрасный. Ручей пресный, проверял. Место для лагеря размечаю здесь, на возвышении у кромки леса. Оттуда и обзор, и от сырости подальше. Завтра можно начинать вал и частокол ставить!

— Сначала землянки и склады, Николай Александрович, — поправил я, но без упрёка. Его энтузиазм был заразителен. — Укрепления — со второго дня. Иди, работай.

Марков развернул свой походный лазарет под большим дубом — просто брезент, растянутый на шестах. Уже выстроилась небольшая очередь: кто-то натёр ногу при высадке, у ребёнка разболелся живот от нервов. Врач работал быстро, автоматически, его спокойный голос действовал умиротворяюще.

Всё это я наблюдал, медленно обходя площадку. Машина, которую я собирал так долго и с таким трудом, была запущена здесь, на краю света, и её шестерёнки в виде людей вращались слаженно. Каждый знал своё место, свою задачу. Не было хаоса первых дней на верфи, не было растерянности перед первым штормом. Был жёсткий, практичный порядок.

К вечеру первого дня на берегу вырос призрачный городок из десятка больших палаток и громадных, поставленных в строгом порядке. В центре — общая кухня, где уже дымили котлы с похлёбкой из солонины и сухарей. Рядом — палатка Маркова и штабная — моя, чуть больше других, с грубым столом и складным стулом, привезёнными с корабля. По периметру, на удалении, горели костры дозорных, а между ними метались тени патрулей. С судов, стоявших на якоре в двухстах саженях от берега, доносились редкие окрики — там тоже несли вахту.

Взгляд уже постепенно привыкал к новым очертаниям, практически готовым к строительству улицам. Сейчас будущий город, который я собирался сделать воистину великим, выглядел весьма жалко, больше похожий на небольшой палаточный лагерь немного организованной толпы бродяг, но это сейчас. Дубовый лес очень скоро будет пущен на строительные материалы, можно будет сформировать из людей производственный цикл саманных кирпичей. Главной задачей было обзавестись для колонистов жильём. Это была первая цель. Если несколько дней жители могут прожить в палатках, то очень скоро колонисты могут взбунтоваться. Сейчас все они были свободными, выкупленными мною из зависимости, но также продолжали искать для себя главаря. Само собой, в этом лице выступал я. Мне нужно было дать каждому жильё, пропитание, в общем, закрыть самые основные потребности, согласно пирамиде старика Абрахама Маслоу. Естественно, что если у меня не получится, то все шишки полетят именно на мою голову.