Они появились на краю расчищенного поля — десять человек верхом на невысоких, коренастых лошадях пегой и гнедой масти. Вела группу пара молодых воинов, а за ними, погоняя животных тонкими прутьями, следовал сам Токеах. Животные шли покорно, без спроса, лишь изредка фыркая. Это были не породистые скакуны, а настоящие дети прерий — выносливые, крепкие, с густой шерстью и умными, внимательными глазами. Для нас они значили больше, чем любая золотая жила.

Встреча прошла по отработанному сценарию, без лишних слов. Мы вынесли к воротам частокола заранее приготовленное: десять отличных стальных топоров с ясеневыми рукоятями, пять длинных тесаков в простых кожаных ножнах, три старых, но исправных фузеи с роговыми пороховницами и мешочками с отмеренным свинцом. Индейцы, спешившись, осмотрели товар с каменными лицами, но в их глазах читалось сдержанное удовлетворение. Топоры они взвешивали на ладони, пробовали лезвие на ногте, перебрасывались короткими, гортанными фразами. Один из старших, тот самый, что приводил Токеаха, кивнул мне, потом указал на лошадей, а затем — на запад, в сторону испанских земель. Жест был ясен: договор в силе, враг общий.

Луков со своими людьми принял лошадей. Животных сразу же отвели к специально сколоченному загону у ручья, подкрепили сеном из наших скудных запасов, дали времени освоиться. Кони оказались смирными, привыкшими к людям — видимо, уже были объезжены. Это мы и надеялись увидеть, когда заключали договорённости с индейцами.

На следующее утро, едва рассвело, вся колония собралась на расчищенном ещё осенью поле у восточной окраины поселения. Обручев, сияющий, как ребёнок, получивший новую игрушку, уже катался верхом на одном из меринов, проверяя его ход. Рядом лежали все принадлежности, нужные для распашки поля. Благо во время плавания мы не лишились всего нужного для работы.

— Народ, слушай! — мой голос, окрепший за месяцы командования, легко перекрыл предрассветный гомон. — Видите этих коней? Это не для парада. Это для дела. С сегодняшнего дня начинаем пахоту. Первая задача — семь десятин под ячмень и рожь, как и договаривались. Потом — участок под картофель. Ещё — под огороды для каждой семьи. Работать будем звеньями. Старосты, ко мне за заданиями!

Люди, ещё не веря своему счастью, окружили загон. Мужчины, многие из которых до рекрутчины или бегства были пахарями, с любовью и знанием дела осматривали животных, щупали холки, заглядывали в зубы. Женщины уже несли из амбаров мешки с отборным зерном, которое мы так берегли для этого дня. Даже дети чувствовали всеобщий подъём и бегали под ногами, пытаясь погладить лошадиные морды. Животные явно были не рады такому вниманию, но стояли мирно, не кусаясь и не лягаясь.

Первым делом нужно было разбить поле на участки и распределить силы. Обручев с Мироном взяли на себя эту задачу, используя простейшие вехи и верёвки. Я же занялся организацией самого процесса. Пахать предстояло на трёх конях одновременно — больше животных отпускать было рискованно, остальных требовалось беречь для других работ и потенциальной мобильности. Нужны были плугари, погонщики, люди для разбивки комьев и следования за сохой с семенами.

Я никогда не пахал. Мои познания в сельском хозяйстве ограничивались теоретическими выкладками, книгами по истории агротехники и смутными воспоминаниями детства у бабушки в деревне, где я больше бегал по огороду, чем помогал. Теперь же теории предстояло столкнуться с практикой, плотной, тяжёлой, не прощающей ошибок.

Первая борозда стала для меня испытанием. Я встал за деревянную рукоять тяжеленного плуга, который Обручев с кузнецом собрали по памяти. Передо мной — пара меринов, пристёгнутых к дышлу сыромятными ремнями. Сбоку, держа за повод чёлку одного из коней, встал опытный мужик по имени Ефим, до побега управлявший барской запашкой.

Крестьяне смотрели на меня с большим удивлением. Конечно, я и раньше был согласен работать руками, но вместе с тем земледельцы удивлялись такому желанию главы поселения работать со всеми в одном темпе. Учитывая моё положение и тот факт, что я выкупил их всех из крепостничества, я спокойно мог отдыхать или заниматься управленческими делами, но я не собирался отсиживаться в стороне. Каждые рабочие руки лишь ускоряли развитие нашей колонии, и чем больше мы сможем сделать за рабочие сутки, тем больше выйдет продовольственный выхлоп в будущем.

— Ну, барин, держи крепче, — хрипло сказал он, без тени насмешки, лишь с деловой озабоченностью. — Коней я поведу ровно, а плуг ты направляй. Не давай ему рыскать, в землю носом не утыкай. Пошёл!

Ефим щёлкнул языком, кони дружно натянули постромки. Плуг дёрнулся, железный лемех с сухим скрежетом врезался в сыроватую землю. И тут на мои руки, плечи, всю спину обрушилась чудовищная, незнакомая тяжесть. Это была не просто масса дерева и железа — это было сопротивление самой почвы, плотной, переплетённой корнями трав, непаханной веками. Плуг то и дело выскакивал на поверхность или, наоборот, зарывался так, что кони останавливались, фыркая от натуги. Ладони мгновенно налились кровью, спина заныла тупой, неумолимой болью.

Я стиснул зубы, упираясь грудью в поперечину, пытаясь сохранить и направление, и глубину. Пот залил глаза. Через десяток шагов я уже задыхался. Кругом, на соседних участках, мужики работали с привычной, размеренной силой, их движения были отработаны до автоматизма. Они шли, слегка покачиваясь в такт шагам лошадей, их руки уверенно направляли орудия. А я ковылял, спотыкался, плуг вилял, оставляя за собой кривую, неровную борозду.

— Не гони, барин, — не оборачиваясь, бросил Ефим. — Тяни на себя, когда вязнет. И ноги не волочи — поднимай. Земля — она живая, её чувствовать надо.

Я попытался «почувствовать». Сосредоточился не на боли, а на вибрации, идущей от лемеха, на натяжении постромок, на ритме движения впереди идущих животных. Постепенно, через боль и отчаяние, стало проступать нечто вроде понимания. Не умения, нет. Но начала схватываться логика процесса: как угол наклона рукояти влияет на глубину, как небольшим боковым движением скорректировать курс, когда давить, а когда — чуть отпустить.

Первый круг по полю дался ценой невероятных усилий. Когда мы, завершив борозду, остановились у края, я едва держался на ногах, руки тряслись мелкой дрожью. Рубаха на спине промокла насквозь. Но когда я оглянулся на свою работу — на эту кривую, рваную линию, всё же прочертившую тёмную полосу на жухлой траве, — внутри что-то ёкнуло. Это была не абстрактная схема на бумаге. Это был реальный, физический след моего труда, первый шаг к будущему хлебу.

Рядом, на соседней делянке, работали Мирон с двумя другими мужиками. Они шли ровнее, быстрее, их борозды ложились параллельными, аккуратными строчками. Они ловко правили конями, негромко покрикивая, и земля, казалось, сама расступалась перед их плугами. Я видел, как они украдкой поглядывают на меня, на мои жалкие потуги. Но в их взглядах не было уже прежней отстранённости или страха перед «начальством». Было настороженное внимание, постепенно сменяющееся… пониманием? Он, барин, не отсиживается в избе. Он тут, в грязи, мается, как последний мужик. Пусть и неумело. Но мается, как все остальные.

В перерыве, когда мы поили коней и люди расходились на скромный завтрак — похлёбку с солониной и лепёшки из лебеды, — ко мне подошёл Токеах. Индеец всё это время наблюдал за работами с края поля, его скуластое лицо было непроницаемым. Теперь он подошёл к плугу, лежавшему на земле, и прикоснулся к холодному железному лемеху, потом к деревянным частям. Он что-то пробормотал на своём языке, затем посмотрел на меня и сделал повелительный жест к плугу, а потом к себе на грудь.

— Хочет попробовать? — догадался Обручев, подошедший с чертежами дренажных канав.

— Похоже на то, — ответил я, вытирая пот со лба.

Мы объяснили жестами. Ефим, кряхтя, встал на своё место погонщика. Токеах, сняв свой плащ из шкуры, взялся за рукояти плуга. Его поза была неуверенной, тело напряглось, но чисто физически он явно подходил под пахаря куда лучше, чем я сам. По команде Ефима кони тронулись.