Следом грянул залп казачьих карабинов — не в воздух, а прицельно, по группе у реки. Ещё несколько тел упало. И тогда мы пошли в атаку. Не с криком, а с низким, сдавленным рёвом, вырвавшимся из шестидесяти глоток.

Казаки действовали с пугающей эффективностью. Это был не просто натиск — это была отлаженная тактика фронтира. Они не бежали толпой, а двигались парами и тройками, прикрывая друг друга. Один перезаряжал — двое прикрывали огнём из пистолетов. Потом менялись. Их длинные кавалерийские шашки сверкали в косых лучах осеннего солнца, обрушиваясь на томагавки и копья с силой, против которой дикарская ярость была бессильна. Я видел, как Черкашин, могучий и стремительный, парировал удар копья, подмял под себя воина с окровавленной рукой на груди и одним точным ударом покончил с ним, пробив грудь шашкой.

Наши индейцы, ведомые Луковым, дрались иначе. Они не стеснялись, не пытались копировать строевую тактику. Они использовали то, что знали, — ловкость, знание леса, жестокость. Но делали это теперь не в одиночку, а как часть целого. Один отвлекал, двое других сваливались с фланга. Видел, как Токеах, сбив противника с ног ударом приклада фузеи, не стал скальпировать его, а добил выстрелом из пистолета и сразу же повернулся, прикрывая спину товарищу, который перезаряжался. В их глазах, помимо азарта боя, читалось нечто новое — уверенность в силе строя, в том, что рядом свой, которого не бросят.

Бой был коротким и страшным. Сопротивление, отчаянное и яростное, было подавлено за считанные минуты. Неравенство в вооружении, дисциплине и внезапности решило всё. Ни один из «белых призраков» не попытался сдаться — они дрались до последнего вздоха с каким-то животным, лишённым страха смертельным упорством. Когда смолкли последние выстрелы и крики, на поляне лежали семнадцать тел в жуткой раскраске. С нашей стороны — двое раненых: один казак с глубокой, но не смертельной раной в плечо и один индеец с рассечённым бедром, которое тут же перетянули марлей. Рана неприятная, но Марков сможет зашить — практики после битвы с испанцами у него было с достатком. Потери были минимальны, почти невероятны.

Я обошёл поле боя, ощущая под ногами мягкий мох и хруст веток. Адреналин отступал, оставляя после себя холодную, методичную пустоту и осознание простой истины: воевать с профессионалами — иное дело. Казаки, эти природные воины пограничья, сделали то, на что наше ополчение, даже закалённое в боях с испанцами, потратило бы больше времени и крови. Их слаженность, взаимовыручка, умение действовать в лесу малыми группами — вот тот ресурс, который теперь стал нашим главным военным активом.

Крещёные индейцы, собравшись в кучку, смотрели на казаков с нескрываемым, почти мистическим уважением. Они видели, как действует настоящая военная машина, подчинённая единой воле. Их собственная ярость была хаотичной, индивидуальной. А здесь — сила коллектива, умноженная на умение. Это впечатляло куда больше громких слов и обещаний.

Именно тогда, глядя на их лица, я принял решение. Оно родилось не из кровожадности, а из холодного расчёта. Нужно было закрепить урок. Не только для этих воинов, но и для всех, кто мог услышать о произошедшем в этих горах. Закон фронтира понимал только один язык.

— Черкашин, — позвал я, и мой голос прозвучал чересчур громко в наступившей тишине. — Головы. Всем павшим. Насадить на колья. Выставить по периметру бывшего лагеря и на подходе к пещере. Пусть видят те, кто придёт сюда после.

Казак, вытиравший клинок о траву, на мгновение замер. В его глазах мелькнуло что-то — не отвращение, а скорее оценка жестокости приказа. Затем он коротко кивнул:

— Будет сделано.

Индейцы из нашей группы не дрогнули. Для них такой акт был частью воинской культуры, знаком абсолютной победы и предупреждения. Они лишь переглянулись, и в их взглядах я прочёл не ужас, а усиливающееся почтение. Вождь, который не боится проливать кровь и демонстрировать свою мощь самым доходчивым образом, был в их понимании сильным вождём.

Пока казаки выполняли мрачную работу, остальные обыскали вигвамы, собрали трофеи — несколько мушкетов, порох, ножи, амулеты. Ценного мало, но сам факт был важен. Затем мы подожгли стоянку. Чёрный, едкий дым поднялся к небу, разнося весть о нашей мести.

Следующие два дня ушли на то, чтобы окончательно зачистить округу. Разъезды казаков и индейских следопытов прочёсывали ущелье на пять вёрст вглубь. Больше встреч не было. Видимо, эта группа была одиночной, выдвинувшейся далеко на запад. Но урок, высеченный в виде ряда страшных трофеев на кольях, теперь говорил сам за себя.

Убедившись в безопасности, я приступил ко второй части плана. К пещере с рудой был вызван струг с первой партией рабочих — неполный десяток русских мужиков, отобранных Обручевым, самых крепких и не болтливых. Индейцев в эту партию я не взял, опасаясь не столько саботажа, сколько культурных конфликтов и возможной утечки информации о точном месте. Если конфликты между двумя основными частями нашего поселения можно было без особенных проблем остановить приказами или банальным авторитетом, то в таком отдалённом месте всё может быстро перерасти в полноценную поножовщину, а лишних смертей хотелось избежать. Работать индейцы будут на общих основаниях позже, когда здесь появится постоянный охраняемый посёлок.

Мы начали с укрепления. На небольшой площадке перед входом в пещеру, на том самом месте, где нас остановили, теперь поднялся частокол. Невысокий, но плотный. Внутри поставили один общий барак, рядом установили склад для руды. Ниже по течению, в более удобном месте, соорудили причал для стругов, усилили его сваями и настилом. По приказу Черкашина оставили там троих казаков для охраны и помощи остающейся здесь бригаде.

Параллельно началась разработка. Работа была каторжной. В пещеру внесли факелы на деревянных стойках. Обручев, сбросив инженерскую важность, сам взял в руки кирку, показывая, как правильно подрубать жилу, чтобы не обрушить свод. Звон железа по камню, скрежет ломов, сухой треск откалывающейся породы — эти звуки теперь наполняли древнюю пещеру. Руду грузили в крепкие плетёные корзины и волоком вытаскивали на свет, затем перегружали на струги. Первую партию, несколько десятков пудов бурой тяжёлой массы, я отправил вниз по реке с одним из казаков уже на третий день.

Возвращаясь в город через неделю после выступления, я вёл за собой уже не просто военный отряд, а начало промышленной артерии. В стругах лежали первые плоды нашей победы — мешки с рудой, а в голове — новые, не менее сложные задачи. Железо было найдено и отвоёвано. Теперь предстояло самое сложное — заставить его плавиться.

Русская Гавань встретила нас привычным уже гудением стройки, но для меня теперь этот шум приобрёл новый оттенок. Это был звук не только роста, но и будущей индустрии. Я сразу же вызвал к себе Обручева и кузнеца, мужика по имени Гаврила, бывшего уральского мастерового, оказавшегося у нас по воле судьбы в последней партии переселенцев.

В кузнице, пахнувшей углём и озоном, мы разложили образцы руды на верстаке.

— Ну что, Гаврила? — спросил я, наблюдая, как тот вертит в мозолистых руках бурый камень, царапает его гвоздём, нюхает.

— Руда… Руда есть, — неспешно вымолвил кузнец. — Не хуже, чем у нас на Урале встречалась. Но, барин, одно дело руду иметь, другое — железо из неё добыть. Процесс тот ещё.

— Говори.

— Нужна печь. Настоящая, домница, хоть и малая. Не горн кузнечный. Чтобы дутьё было сильное, жар до той степени, чтобы камень расплавился. Нужен уголь. Много угля. Древесный пойдёт, но его тоже жечь надо, заготовлять. Место, где всё это ставить. Не в городе — чад, огонь, опасно. Руды возить к печи или печь к руде — тоже вопрос. Да и люди, которые сие дело знают.

Обручев, стоявший рядом, уже что-то чертил углём на дощечке.

— Печь можно построить в двух верстах вниз по реке от рудника. Там пологий склон, есть глина для кладки. Руду — сплавлять. Уголь… Лесу вокруг — море. Нужно организовать углежогов. Это ещё десяток рабочих. И охрана там тоже понадобится.