Белый Лебедь медленно кивнул. Его иссохшее лицо в свете пламени казалось вырезанным из древнего дерева.

— Так. Наши законы говорят: женщина рода — для рода. Её дети должны быть нашими детьми, нести нашу кровь, наши души. Отдавать её чужаку — всё равно что отдать врагу кусок своей земли. Она станет чужой. Её дети не будут знать наших песен.

— Вы приняли крещение, — напомнил я, твёрдо глядя на него. — Вы стали частью одного народа. Русская Гавань — это теперь и ваш род. Казаки — наши воины, наши братья. Разве в одном роду не бывает браков между разными семьями?

— Браки — да, — ответил старик через Токеаха. — Но между своими. Вы — вы другие. Ваш бог — может, и сильный. Ваши законы — может, и хорошие. Но кровь… кровь помнит. Мы согласились жить рядом, работать, воевать. Но не смешиваться. Это слишком.

Я чувствовал, как почва уходит из-под ног. Можно было приказать. Использовать силу авторитета, даже угрозу. Но это убило бы доверие на корню. Эти люди пришли к нам добровольно. Они выучили наши команды, молятся нашему Богу, но они не рабы. Их лояльность держится на вере в то, что их уважают. Нужен был компромисс. Не уступка, а обмен.

— Хорошо, — сказал я, делая паузу. — Я понимаю вашу традицию. Уважаю её. Но и наша традиция говорит: если двое молодых хотят быть вместе, старейшины не должны мешать, если нет греха. Давайте найдём путь. Что, если молодой казак пройдёт ваш обряд? Не крещение, а ваш. Докажет, что он уважает ваш народ, ваших духов. Примет какие-то испытания. Если он выдержит — значит, он достоин. Значит, духи вашего рода не будут против. А дети… они будут расти здесь, в Русской Гавани. Они будут знать и ваши песни, и наши. Они станут мостом между нами. Сильным мостом. Разве это плохо?

Тишина затянулась. Старейшины перешёптывались. Белый Лебедь смотрел на огонь, его лицо было непроницаемо. Я видел, как в его глазах борются гордость, страх и здравый смысл. Отказать — значит открыто противопоставить себя моей власти. Согласиться — значит сделать беспрецедентный шаг.

Наконец он поднял голову.

— Есть испытание. Испытание духа и тела. Если он пройдёт — пусть будет так. Если нет — он никогда больше не подойдёт к девушке нашего рода. И ты дашь слово.

— Даю слово, — немедленно ответил я. — Каким будет испытание?

— Он должен провести ночь в Священной роще, один, без оружия. Слушать голоса духов. А на рассвете — найти Белого оленя, который иногда приходит туда, и прикоснуться к нему, не спугнув. Если духи примут его, олень позволит это. Если нет… он может не вернуться.

Мракобесие. Чистой воды суеверие. Но это был их закон, их вера. И это был шанс.

— Хорошо, — сказал я. — Он пройдёт испытание. Но с одним условием: рядом, но невидимо, будут стоять двое моих людей и двое ваших. Чтобы, если духи будут слишком суровы, они могли вмешаться и спасти ему жизнь. Испытание — не убийство.

Белый Лебедь долго смотрел на меня, затем медленно кивнул.

— Пусть будет так. Завтра на закате.

Договор был заключён. Я вернулся в город с каменным лицом, внутренне проклиная всё на свете. Нужно было готовить печь, а я занимался шаманскими обрядами. Но иного выхода не было.

Игната я нашёл в казарме, где он мрачно чистил сбрую. Когда я объяснил ему условия, он побледнел, но подбородок его задрожал от упрямства.

— Пройду. Для неё — всё пройду.

— Глупый, это не шутки, — проворчал я, но в душе уважал его решимость. — Будешь сидеть в лесу, слушать, как волки воют. А утром — искать оленя-призрака. Рядом будут люди, но помочь они смогут только в крайнем случае. Передумаешь — скажи сейчас.

— Не передумаю.

На следующий вечер всё поселение, казалось, замерло. На опушке леса, к востоку от города, собралась странная процессия. Игнат в простой рубахе, без оружия. Бегущий Олень и ещё один индеец. С нашей стороны — двое казаков во главе с Черкашиным, тоже без видимого оружия, но с пистолетами за поясом под одеждой. Я присутствовал лично. Белый Лебедь совершил короткий обряд, что-то напевая на своём языке, окурив Игната дымом тлеющих трав. Затем парня отвели вглубь рощи, к древнему, полузасохшему кедру, и оставили одного. Наши стражи и индейские свидетели затаились в двадцати шагах.

Ночь прошла в мучительном ожидании. Я не спал, проверяя последние приготовления у домны с Обручевым, но мысли были там, в лесу. На рассвете, едва первые лучи окрасили небо, мы снова были на опушке. Индейцы выглядели напряжёнными. Из лесу, бледный, с синяками под глазами, но целый, вышел Игнат. В руках он держал длинное серебристое перо.

— Видел его, — хрипло сказал он. — Оленя. Подошёл почти вплотную… он посмотрел на меня и не убежал. Перо на куст уронил. Вот.

Белый Лебедь взял перо, долго рассматривал, потом поднёс к носу, будто принюхиваясь. Его лицо оставалось непроницаемым. Наконец он кивнул.

— Духи приняли. Он достоин.

Вздох облегчения, вырвавшийся у меня, был почти физически ощутим. Второй этап был пройден. Теперь — формальности.

— По нашим законам, — сказал я, обращаясь ко всем собравшимся, — теперь должна быть свадьба. Но мы уважаем обычай народа Туку. Пусть будет два обряда. Сначала — ваш, как полагается для принятия жениха в род. Потом — наше венчание в часовне. И будет большой пир на всю колонию. За мой счёт.

Решение было встречено сдержанно, но без протеста. Индейцы видели, что их традиции уважают. Казаки и русские поселенцы — что конфликт исчерпан миром. А я получил бесценный прецедент: правила игры были сохранены, но границы — размыты.

Свадебные хлопоты накрыли колонию на следующую неделю. Это была не просто подготовка — это был первый настоящий праздник с момента основания. Женщины, и русские, и индейские, пекли хлеб, готовили угощение из общего запаса — оленину, рыбу, овощи с первых огородов. Мужчины соорудили длинные столы на центральной площади, натянули полотнища между домами.

Индейский обряд прошёл на второй день. Было много пения, танцев с бубнами, обмена символическими дарами. Игнат, одетый в сочетание казачьей рубахи и индейской накидки, прошёл через всё это с торжественной серьёзностью. Тенистая Ива сияла. Её родственники, хоть и с некоторой натянутостью, но участвовали.

На следующий день отец Пётр обвенчал молодых в ещё пахнущей свежей древесиной часовне. Было тесно, набилось полгорода. Звучала молитва на церковнославянском, которую никто, кроме горстки людей, не понимал, но все чувствовали значимость момента.

После венчания я подозвал молодых к себе.

— По закону колонии, каждой новой семье полагается участок и помощь в строительстве дома, — объявил я громко, чтобы слышали все. — Но эта семья — особенная. Она первая, скрепившая наш союз. Поэтому от моего имени: дом вам будет построен в первую очередь, к зиме будете под своей крышей. И в подарок — пара вьетнамских вислобрюхих свиней. А также конь для пашни из моего табуна и вот это.

Я достал из кармана небольшой, грубой работы серебряный браслет, изготовленный кузнецом по моей просьбе. Не самый красивый, но индейцам, не искушённым мастерством европейцев, должно было хватить и этого.

— Пусть это напоминает, что в Русской Гавани верность и смелость ценятся выше происхождения.

Гул одобрения прокатился по площади. Даже самые хмурые старейшины кивали. Жертва была невелика — один дом, один конь, безделушка. Но символизм — колоссален. Я показал, что лояльность новой общности вознаграждается щедро.

Пир удался на славу. Ели, пили квас и слабый браг, танцевали под гармошку, которую кто-то привёз с собой ещё из России, и под индейские барабаны. Луков и Черкашин, сидя рядом, обсуждали что-то своё, уже без прежней настороженности. Обручев, раскрасневшийся, рассказывал о печи. Дети бегали между столами. Даже Белый Лебедь сидел за столом и пробовал русский пирог с капустой.

Я стоял в стороне, наблюдая. Шум, смех, музыка — всё это было не просто гулянкой. Это был выдох. Сброс напряжения многих месяцев борьбы, страха, изнурительного труда. Люди видели, что можно не только воевать и строить, но и праздновать. Вместе.