— Мама, я танцую под нашу «Босую». Папа, не жди дома, я уже пьяна. На-на-на-на. Танцуй! — Я передергиваю плечами, плавно веду бедрами; руки извиваются, словно две змеи.

«На-на-на-на, — поют мои красавицы, Зарима и Хазиза. — Я уже пьяна. На-на-на-на. Танцуй!»

«Танцуй!», — повторяю мысленно и узнаю в одном из гостей главу тайной канцелярии Саруна Гивского. Он не сводит с меня своего взволнованного сосредоточенного взгляда, и в какой-то момент мне кажется, что он знает, кто я.

«Этого не может быть!» — кричу мысленно себе и забываю про всех гостей, отдавшись во власть музыки.

«Пусть польется пляс», — шумят слова в голове.

Громче выбивают ритм кубкообразные барабаны-дарбуки. Я плавно передергиваю плечами, соблазнительно наклоняюсь, чтобы все гости увидели манящую ложбинку между грудей. Плавно выгибаю спину и вижу, как загораются в возбуждении их глаза. Ухмылка трогает мои уста. Руки изгибаются, теперь словно два лебединых крыла, тело извивается, как ползучая по раскаленным пескам змея.

«Папа, не жди дома, я уже пьяна».

«Папа!»

Под звук барабанов я кручу бедрами; мое тело подхватывает ритм, плечи двигаются в такт песни.

«Мама, я танцую под нашу „Босую“. Папа, не жди дома, я уже пьяна».

«МАМА. ТЫ ТАК И НЕ УВИДЕЛА, КАК Я ТАНЦУЮ! ПАПА, ОН НЕ ЖДЕТ МЕНЯ ДОМА. ЕГО Н-Е-Т!» — кричу я мысленно миру — всему мирозданию.

Вскидываю резко голову под мелодию песни, и слезы слетают с ресниц. Они не обжигают моих щек — они летят в пространство. Скоро за ними полечу и я.

Видя восторженный блеск в глазах гостей, продолжаю плавно крутить бедрами: они все должны мечтать оказаться со мной на ложе. Пусть помечтают глупцы. Я свободная.

«Я СВОБОДНАЯ», — слетает с моих губ.

Падаю на колени на пол перед принцем, делаю круговые движения туловищем, давая ему возможность углубится взглядом в ложбинку, увидеть красоту моей белой кожи и двух барханов грудей. Он любил называть их именно так.

Я не называю его имени. Его для меня больше нет. Он выбрал свой жизненный путь с другой. Ее он будет называть своей любимой женой. Может, и не любимой, но женой. А мне уготовил жизнь рабыни.

«ЛОЖЬ!» — кричу я всей своей душой.

Смотрю в его глаза, горящие от желания. Мое тело бьет мелкая дрожь, или это я сотрясаю его движением танца? Совершаю большую ошибку: смотрю на него. Но так хочется запомнить эти завораживающие глаза серо-голубого цвета и губы, которые бывают так нежны, и это тело, прикасаясь к которому, сгораешь в огне желания.

Я кручусь, смеясь, в такт музыке, которая подходит к кульминации. Бросаю призывный взгляд на гостей, плавно веду рукой по своему телу. От моего движения в их глазах вспыхивает необузданное желание. Душа наполняется трепетом наслаждения от понимания, что я добилась того, чего хотела. Плавно качаю бедрами; ткань послушно расходится на моих оголенных ногах. Неслыханная вольность! Да и весь мой просвечивающийся наряд — вызов ему. Один из гостей бросается в мою сторону.

— Хар ган радиж!

Я мило улыбаюсь ему, передергиваю плечами в такт зажигательному ритму.

— Эта рабыня не продается! — вскакивая, кричит принц.

Нагло смеюсь ему в лицо. Назло выставляю свою оголенную белоснежную красивую ножку перед лицом лежащего на коврах ленийца, а когда тот протягивает ко мне руку, убегаю от него, словно испуганная лань.

— Отдай мне ее. Любые деньги дам! Я не позволю твоей душе болеть! Ты будешь моей жемчужиной, песней моей души! — кричит он уже мне.

Лениец красив. Он старше Нарима лет на двадцать, поэтому и понимает крик моей души, но есть одно «но». Я свободная душа. Я не буду жить с мужчиной, если не испытываю к нему никаких чувств. Я познала насилие, любовь, предательство… Он предал мою любовь! Нет, не предал, он отказался от меня во благо — ради титула.

Вновь ухмыляюсь своим мыслям, подбегаю к Нариму, едва касаюсь его мочки уха и шепчу:

— Оставайся со своим титулом. Живи и помни меня.

Он не успевает меня схватить. Я ужом ускользаю от его рук. Босые ноги кружатся по мягкому ковру. На меня уже делают ставки — кто-то предложил мешок алмазов. Я подбегаю к смельчаку, кричу для него и для всех:

— Кто готов закрыть глаза на статус и жениться на мне⁈

На какой-то миг затихают литавры, и лишь голоса девушек не умолкают. Они печально вытягивают мелодию: «А-а-ааа-а…»

Молодцы, мои хорошие помощницы! Они все плачут, понимают меня, как никто другой, осознавая, что это мой последний танец и последние минуты жизни.

Гости молчат, нахмурив брови. До некоторых из них, кажется, начинает доходить смысл моего танца, но поздно! Да и никто так и не захотел пожертвовать своим статусом.

— Живите и помните меня, — шепчу я.

Выхватываю из вставок платья два клинка, кружусь с ними в кульминационном моменте. С рук срывается огненное пламя. Я начинаю отдаваться во власть своего огня и вбегаю в шатер.

Фитили свечей вздрагивают, разгораются пламенем. Продолжаю танцевать, изгибаюсь в подходящем к финалу ритме музыки и песни. Знаю, что мое тело — уже объятое пламенем — сейчас хорошо отражается снаружи в отсвете подергивающихся огоньков свечей. Но их пламя уже ни к чему.

Я плавно провожу рукой по ткани, и ее мгновенно охватывает огонь. Но ткань сопротивляется, не поддается огню, и это тоже сделано специально. Последние минуты… Слезы — лишь небольшое облегчение. Зажатые в моих руках клинки взлетают и вонзаются в мою грудь.

Кажется, я немного не попала в цель, и у Нарима остаются последние мгновения, чтобы ворваться в шатер и подхватить мое тело на руки. Внутри меня все торжествует. Я вижу боль в его серых глазах. Он кричит в неверии, смотря на воткнутые в мое сердце лезвия клинков. Тонкая струйка крови стекает по моей щеке. На последнем вздохе я шепчу:

— Моя душа слишком свободна, чтобы ее заперли в клетке. Я никогда не буду рабыней. Пусть будет так, как будет. Я уйду туда, где действительно любят. И никогда, — слышишь? — никогда не предадут. А ты… сделал свой выбор.

Огонь уже давно внутри меня, и я отпускаю его на волю. Он с жаром пожирает мое тело. Но мне не больно — мне спокойно. Каждая частичка моего тела, сгорая, осыпается. Я вспыхиваю, как недавно фитили свечей, и выскальзываю пеплом из рук Нарима. Даже мой пепел не будет принадлежать ему. Взмахнув огненным крылом, я развеиваю его и исчезаю.

Вновь лечу ввысь. Ввысь к небесам. Там хорошо, там покой. Я кружусь от охватившего меня счастья. Я ликую! Нет больше боли от любви и несправедливости. Нет больше боли от предательства. Любовь сгорела вместе с моим телом. Она больше не мучает меня, но оставляет небольшой рубец на моем маленьком для этого, да и для других миров, сердце.

Я слышу, как безумствует кричащий Нарим:

— ВИ-ТТО-РИЯ! ВИ-ТТО-РИЯ!

Мне нет дела до его боли: выбор сделан. Он думал заполучить все, а в итоге остался с тем, чего желал.

«Целуй свой титул, ласкай его, люби его», — шепчу я.

Мой голос подхватывает горячий ветер пустыни и несет по раскаленным пескам, швыряет в отрытые окна дворца хана Дархимана.

А я подхватываю слова песни двух Маш, и весь мир Эйхарон окутывают грустная, раздирающая душу мелодия и мой плачущий голос: «А-аа-а — а-а-ааа-а…»

Вскоре мой голос перекрывает жалобный клекот огненной птицы. Она облетает источник своей силы, садится на его край и роняет горячие слезы. Соединяясь с магией огня, огненная вода ожесточенно шипит. Как бы ни сопротивлялся магический источник, но на его дне остаются лишь крохи магии феникса.

Я подлетаю к птице, провожу рукой по ее оперению.

— Не убивай его. Он — это ты, а я — лишь человеческая душа. Я не стою твоих слез. Но спасибо тебе за твою волшебную магию. Только благодаря ей я жива. Я постигаю человеческую жестокость и предательство, но знаешь, я верю, что в этом мире еще остались те, кто любит душой.

Птица успокаивается, клокочет что-то мне на своем языке, а я улыбаюсь.

— Нет, мне уже не больно. И я буду искать того, кто сумеет разжечь пламя твоего источника.